Спасти ребенка Джемаймы, к сожалению, было уже нельзя, и оставалось лишь подчиниться неизбежному, всячески утешая бедную женщину. Девочек поспешно отправили к соседке из дома номер 22, и вскоре их крошечный братик появился на свет, но, увы, так и не сделал ни единого вдоха. Под руководством самой Джемаймы и благодаря опыту Мерси, помогавшей принимать роды у множества животных на ферме, им удалось сделать все правильно, хотя исход был предрешен с самого начала. Младенец был слишком мал, чтобы выжить, и почти наверняка умер еще до того, как тело Джемаймы его отвергло.

Гилберт спустился в подвальные комнаты и сообщил, что доктор задерживается: принимает сложные роды на Леопольд-стрит – там у женщины двойня. Но все понимали, что присутствие врача все равно бы ничего не изменило. Николас появился, когда женщины заканчивали уборку, огорченно хмыкнул, узнав, что на этот раз был мальчик, и почти ничего не сказал, прежде чем снова уйти на работу.

– Спасибо, что догадались позвать Николаса, – поблагодарила Мерси Гилберта, вынося во двор сверток окровавленных тряпок, чтобы сжечь их.

Он прислонился к стене и пытался прикурить, прикрывая рукой дрожащий огонек спички.

– Я недолюбливаю этого типа, но посчитал, что его следует известить. Думал, может, он утешит жену.

– Не утешил. Но это, разумеется, не ваша вина.

– Николас не понимает, что такое смерть, и особенно – как пагубно гибель ребенка сказывается на матери. Представьте: вы носите в себе новую жизнь, отвечаете за появление малыша на свет – и вдруг у вас это чудо жестоко отнимают. Когда ребенок переживает родителей, это в порядке вещей, но, если вдруг случается наоборот… Теперь горе будет вечно разъедать Джемайму и никогда ее не покинет.

Вроде бы Гилберт все говорил правильно, но Мерси смущали буклеты, которые она видела утром. Молодая женщина была уверена: спиритизм – это обман, и недоумевала, как фотограф может изображать сочувствие к убитым горем людям, если зарабатывает на их несчастье. Это огорчало Мерси. Хотя времени разобраться в странном соседе у нее было немного, но она почему-то считала Гилберта хорошим человеком: что-то в его глазах при самой первой встрече заставило ее поверить в его честность.

«Вот же дура, – сказала она себе, – мало тебе того, что один раз уже ошиблась».

– Мне такое неведомо, – холодно ответила молодая женщина, стараясь сдержать негодование и не позволить чувствам взять верх. – Ведь Господь не благословил меня детьми.

Гилберт уловил горечь, прозвучавшую в ее голосе. Мерси развернулась на каблуках и вернулась в подвальные комнаты, чтобы хоть немного поддержать подругу в минуты, когда никакие слова не способны облегчить боль, а он остался позади, бормоча ей вслед неловкие извинения.

***

– Я не совсем понимаю, чем именно вас задел, но в любом случае прошу прощения, – промолвил Гилберт.

Мерси стояла рядом с ним у лестницы в мансарду. Она наскоро приготовила сэндвичи для джентльменов. Агнес по-прежнему была у Джемаймы, но вдруг спохватилась, что постояльцев нужно накормить. Мерси охотно взялась за дело, желая принести пользу и хоть как-то отвлечься от мрачных переживаний.

– Вот что, давайте уже внесем ясность, – решительно заявила Мерси, набравшись смелости. Ей порядком надоело, что Гилберт каждый раз ускользал наверх, едва лишь она передаст ему еду. Атмосфера заботы действовала на нее благотворно: на Бёрлингтон-сквер она чувствовала себя в безопасности, ощущала более отважной и сильной. – Я не понимаю, почему вы столь упорно уклоняетесь от общения со мной. Я ведь просто пытаюсь быть дружелюбной и уж точно не имею на вас никаких видов. Разве вы не заметили у меня на пальце обручальное кольцо?

И она протянула вперед руку, демонстрируя украшение. Конечно, виды у нее на соседа были, но не конкретные планы, а едва уловимые чувственные фантазии. И Мерси не собиралась им поддаваться. Так что добродетели Гилберта ничто не угрожало.

– Да, но вы ведь вдова. А мисс Хамфрис совсем не стесняется говорить, что вы уже почти десяток лет одна и ваши биологические часы тикают.

Мерси повертела на пальце тусклое золотое кольцо:

– Ну почему все думают, будто знают, что для меня лучше? Мне хорошо и одной. Я уже была замужем, и этого достаточно. Я не вынесу снова душевной боли. Но я люблю людей, и раз уж мы живем под одной крышей, то было бы проще, если бы мы ладили. У меня ведь почти нет друзей.

– У меня тоже, – признался Гилберт, разглядывая носки собственных ботинок. – Думаю, людей смущает моя увлеченность смертью.

Она не решилась заговорить о буклетах, уверенная, что Агнес ничего не знает о сомнительных занятиях постояльца. А вместо этого спросила:

– Вам пришлось воевать?

Возраст Гилберта было трудно определить. Не исключено, что сосед побывал на фронте, и Мерси подумала: уж не этим ли объясняется его замкнутость? Возможно, он пережил те же немыслимые ужасы, что и ее муж.

– Нет, по счастью, я был слишком молод для этого. Не думаю, что смог бы убить человека. Скорее, стал бы сознательным отказником и удостоился позорного ордена Белого пера[22]. Я и так слишком близко видел смерть, чтобы еще и искать ее самому.

Собеседница вопросительно посмотрела на него, не решаясь уточнить, что он имеет в виду.

– Я потерял младшего брата, и это было ужасно, – наконец сказал Гилберт. – Отравление щелоком. Он выпил его по ошибке, приняв белый раствор за молоко. Умирал целых семь часов. Его рвало кровью. Рот был весь обожжен, в волдырях. Маленькое тельце билось в судорогах, а мы стояли рядом и ничем не могли облегчить его страдания.

Гилберт откинулся к стене. Его блеклые глаза еще глубже ушли в орбиты, а кулаки сжались так, что аж костяшки пальцев побелели. Мерси не хотелось слышать страшные подробности, но, вероятно, ему было необходимо выговориться. Молодой человек заметил, как она содрогнулась.

– Простите. Не стоило обрушивать это на вас без предупреждения.

– Ничего. Я видела достаточно ужасных ран и смертей, работая на ферме, – призналась Мерси. – Мне приходилось перевязывать ногу, рассеченную косой до самой кости, и утешать человека, попавшего под борону и протянувшего потом не более часа. Все, что я могла сделать, – это не дать ему умереть в одиночестве.

Гилберт кивнул:

– Я до сих пор не могу решить, что хуже – страдания жертвы или горе тех, кто остается. Моя мать во всем винила себя, но это была не ее вина. Билли сам достал бутылку с полки, до которой, как все думали, он дотянуться не мог. А я чувствовал вину, потому что должен был заметить, что братишки нет рядом. Я ведь весь день с ним играл.

– Сколько вам было лет, когда это произошло? – мягко спросила Мерси.

– Восемь.

– Тогда вас вряд ли можно в чем-то винить.

– Я знаю лишь одно: когда что-то можно было предотвратить, а ты не предотвратил, то всю жизнь потом будешь терзаться, думать: «А что, если?» – независимо от того, на ком лежит вина.

Оба помолчали, признавая правоту этих слов, затем Мерси кивнула, а Гилберт опустил взгляд на тарелку с сэндвичами, которую так и держал в руке, и заключил:

– Но утрату Джемаймы не смог бы предотвратить никто. Передайте бедняжке мои соболезнования, когда увидите ее.

– Обязательно передам.

Мерси восприняла это как конец разговора и развернулась, осознавая, что обычно немногословный Гилберт сказал ей за последние несколько минут больше, чем за все время знакомства.