В конце концов Агнес Хамфрис все же поехала к сестре на два дня. Сначала она не хотела принимать помощь постояльцев. За свою долгую трудную жизнь Стивен заметил, что добрые люди часто стесняются заботы со стороны чужих людей. Однако, решившись, пожилая дама словно бы разом переменилась: в походке ее появилась легкость, а в глазах – озорная искорка. Даже колени, казалось, перестали болеть.

Жильцы дома номер 23 на Бёрлингтон-сквер с энтузиазмом взялись за выполнение новых обязанностей. Молодая вдова следила, чтобы Александру трижды в день приносили подносы с домашней едой. Поскольку она работала посменно в «Пембертоне», Гилберт носил мистеру Горски бутерброды на ланч, но, будучи парнем неразговорчивым, надолго у него не задерживался. Вечерами старика навещал Стивен: слушал с ним граммофон, познавая мир музыки и утонченных вкусов, о котором прежде мог только мечтать.

В воскресенье, вскоре после того как Стивен пришел к Александру, в дверь постучали. На пороге стояла молодая вдова, которая принесла на подносе жаркое. К слову, для Гилберта она – исключительно по доброте душевной – приготовила ореховые котлеты. Стивен жестом пригласил старика поесть и получил в ответ благодарный кивок. Он заметил, что Мерси – та настояла, чтобы ее называли просто по имени, – заботливо нарезала на кусочки еду для его нового друга.

– Надеюсь, мисс Хамфрис как следует отдохнет за эти дни, – сказал Александр.

– Похоже, у нее камень с души свалился оттого, что племянница устроила свою жизнь. Мне самому так и не довелось жениться, но, возможно, еще не поздно. Поживем – увидим, – задумчиво произнес Стивен.

Мерси взяла из стопки на буфете чистую салфетку.

– Я слышал, вы вдова? – осторожно поинтересовался Томпсон.

Он прикинул, что ей было лет тридцать или немного меньше, и заметил, что Мерси очень привлекательная, хотя и слишком худая. На пальце у нее красовалось обручальное кольцо, однако ничего удивительного в этом не было: после гибели супругов на войне многие женщины продолжали носить кольца. При вопросе Томпсона на ее нежном лице промелькнуло испуганное выражение.

– Я потеряла мужа во время войны, в восемнадцатом году… – ответила Мерси, тщательно подбирая слова.

Ей явно было не по себе, и Стивен сразу же пожалел о своей бестактности:

– Простите.

– Ничего. Мы с моим будущим супругом жили на соседних фермах, и обе семьи с давних пор считали, что мы поженимся, объединим земли и родим детей – в общем, будем жить да радоваться. Однако все, увы, обернулось иначе. Я слишком долго горевала о том, чего уже не вернуть, и решила, что лучше начать все заново вдали от дома. Судьба обошлась со мной… очень жестоко, – заключила Мерси.

– Но вы еще молоды и вполне можете снова выйти замуж, – произнес Стивен.

– Нет. – Она решительно покачала головой, сцепив руки в замок, и опустила глаза. – Нет, это исключено.

– Ах, как все это печально, – вмешался Александр, пережевывая кусочек мяса. – У вас доброе верное сердце – я это чувствую. Я и сам, помнится, думал, что никогда не забуду свою первую любовь, но потом встретил и полюбил другую женщину. Да, это было далеко не то же самое, но тем не менее. Все лучше, чем провести жизнь в одиночестве.

Мерси покачала головой:

– Чтобы пережить горе, нужно время, и я справилась. Я действительно счастлива с тех пор, как приехала в Лондон. Ничего подобного я не испытывала много лет. Я не хочу от жизни ничего большего – и уж точно не собираюсь снова вступать в брак.

На лице ее появилось такое решительное выражение, что Стивен понял: эта женщина очень любила своего мужа.

– Как жаль, что у вас нет детей, – продолжил Александр. – Они послужили бы вам утешением. Моя жена не могла забеременеть и всю жизнь несла этот крест, хотя я никогда не винил ее.

От этих его слов Мерси внезапно разрыдалась и попятилась к двери.

– Простите, джентльмены. Пожалуйста, извините меня. – И она почти выбежала из комнаты, оставив обоих в смятении.

– Боже, мне не следовало этого говорить. Я старый болван, который не умеет держать язык за зубами, – огорчился мистер Горски.

Стивен похлопал его по искривленной артритом руке:

– Не вините себя понапрасну. Вы ведь хотели поддержать Мерси. Но, думаю, за этим скрывается своя история. Нам не стоило так настойчиво давать ей советы. Возможно, она потеряла ребенка или они с мужем были вместе слишком мало времени. Печально, конечно. Мне кажется, из нее получилась бы прекрасная мать.

– Согласен, – кивнул старик.

– А из вас, уверен, вышел бы замечательный отец.

Повисла неловкая пауза, и Стивен уже во второй раз за сегодняшний день пожалел о своих словах. Фраза вырвалась сама собой, в продолжение беседы, но он понял, что неуместно говорить такие вещи, когда дружба еще только завязывается. Слишком уж это личное.

– Вообще-то, у меня был сын, – промолвил Александр, – но, чтобы рассказать об этом, мне понадобится что-нибудь покрепче чая. Если вы никуда не торопитесь и не возражаете против спиртного, то я поделюсь с вами своей печальной историей.

Стивен кивнул, и старик махнул рукой в сторону орехового буфета, где стояли рядом два пузатых стеклянных графина с гравировкой в виде папоротника. На горлышке каждого из них висели на цепочках серебряные ярлычки с надписями «мадера» и «портвейн».

– Налейте нам мадеры, будьте добры. Бокалы в шкафчике внизу. Помню, в былые времена считалось хорошим тоном предложить гостю херес и печенье, вот я и пристрастился к крепленым винам, хотя все почему-то полагают, что в силу своего славянского происхождения я предпочитаю водку.

– Я не любитель алкоголя, поэтому лишь пригублю.

– А я думал, что вы завсегдатай клубов.

– Моя профессия наводит на такую мысль, но я, видите ли, родился не в аристократической среде. У меня нет ни денег, ни нужных связей.

– Вот как? Но я знаю многих джентльменов и мог бы устроить вам необходимые знакомства, если хотите.

– Надо подумать, – уклончиво ответил Стивен, доставая два небольших бокала и ставя их на серебряный поднос.

Он вынул из графина пробку, которая тихо звякнула. Раздалось приятное бульканье, и в бокал заструилась густая янтарная жидкость. В воздухе повис сладковатый аромат. Стивен не привык к подобным изыскам, но был не против приобщиться к тому, что принято в приличном обществе. Один бокал принесет не больше вреда, чем причастное вино в церкви по воскресеньям. Он подал бокал Александру и повторил его движения: покрутил бокал и вдохнул аромат, хотя и не знал, что именно следовало уловить.

– Что ощущает ваш нос теперь? – спросил Александр на своем слегка ломаном английском.

– Кофе? – предположил Стивен. – Карамель?

Он сделал глоток, вновь подражая хозяину комнаты.

– А на вкус? – осведомился тот.

Стивен сосредоточился. Выставит ли он себя невеждой, если ошибется? Существует ли вообще в данном случае правильный ответ? Он закрыл глаза, стараясь уловить едва различимые оттенки.

– Пожалуй, шоколад? Финики?

– Отлично. Просто отлично. У вас тонкий вкус, сэр, – улыбнулся Александр. Стивену было приятно видеть его довольным: он знал, что боль – постоянная спутница его нового друга, и отвлечь старика хотя бы на минуту было маленькой победой. – Так на чем мы остановились? – Мистер Горски жестом пригласил Стивена вернуться на место.

– Мы беседовали о детях. Но мне не следовало делать замечаний личного свойства, – произнес Стивен, усаживаясь обратно в кресло.

– Все в порядке. У меня действительно был ребенок, и я часто о нем думаю, особенно теперь, когда годы стремительно уходят. Я задаюсь вопросом, как мой сын выглядит, чего он добился в жизни, и мне грустно, что мы с ним так и не встретились.

– Но… вы же говорили, что ваша жена…

– Ребенок родился еще до того, как я встретил свою будущую жену. Вне брака. В юности у нас с его матерью была любовь, однако я не был на ней женат. Это вас шокирует?

Стивен покачал головой. Такое бывает сплошь и рядом, просто об этом не принято говорить.

– Это случилось в Германии, задолго до того, как я прославился благодаря музыке. Я был тогда студентом. Мы были молоды, влюблены и потеряли голову, не думая о последствиях, – усмехнулся старик. – Знаете, как бывает, когда кровь кипит, а разум молчит? Ах… – Он махнул рукой. – Мы понимали, что поступаем неправильно, но собирались пожениться. Она была моей первой и, как я тогда искренне верил, единственной любовью.

Стивен сделал еще глоток и поудобнее устроился в кресле:

– Вам не обязательно делиться со мной этим. Я вовсе не хотел лезть к вам в душу.

Александр пожал плечами:

– В последние годы мне все больше хочется об этом поговорить. Я слишком долго хранил молчание. Моя жена знала о внебрачном ребенке, но не выносила даже упоминаний о нем. После ее смерти я перестал гнать от себя эти воспоминания.

Александр залпом допил мадеру и аккуратно поставил бокал на низкий столик перед собой. Искривленные артритом пальцы двигались неуверенно. Стивен наблюдал, как старик с трудом гонял по тарелке кусочек жареного картофеля, безуспешно пытаясь поддеть его ложкой.

– Мою возлюбленную звали Алина, – начал он, – у нее была сестра-погодка, Эрна. Внешне и по характеру они были совсем не похожи, но очень дружны. Я встретил обеих девушек под конец учебы в Лейпциге – их семья держала кафе, куда я часто заходил. Алина была тише и скромнее, именно она покорила меня своей застенчивой улыбкой. Я знал, что мои родные вряд ли одобрят наш союз, из-за социального положения и национальности Алины. Вскоре я отправился с оркестром на гастроли по Европе, которые продолжались целый год, поэтому мы отложили помолвку, но поклялись во время разлуки хранить верность друг другу.

Рассказчик на миг замолчал, и Стивен понял, что впереди его ждет печальная часть истории.

– Мы решили не переписываться, ведь я должен был постоянно переезжать с места на место, а год казался недолгим сроком. Я рассчитывал вернуться с деньгами, укрепив свое финансовое положение, и тогда мы бы смогли пожениться. Но когда я вновь приехал в Лейпциг, то свою Алину там не нашел. Кафе сменило владельцев, а ее семья уехала. Соседи сказали, что одна из сестер якобы умерла за границей. В любом случае было очень странно, что мне ничего даже не сообщили об отъезде. Никто точно не знал, кто именно из девушек скончался, и я, признаюсь, молился, чтобы это оказалась Эрна, хотя и понимал, сколь эгоистично мое желание. Потом выяснилось, что, увы, это все-таки была Алина. Она умерла одна, в Лондоне.

Боль, отразившаяся на лице старика, лишила Стивена дара речи. Он не знал, как себя вести: похлопать ли друга в утешение по руке или произнести какую-нибудь банальность? И в результате не сделал ни того ни другого, надеясь, что его взгляд выражает сочувствие.

– Чтобы справиться с горем, я целиком отдался карьере, гастролировал по всему миру, давал концерты, писал музыку, в которой изливал свою скорбь. Возможно, это и сделало меня выдающимся музыкантом. – Александр пожал плечами. – А потом, когда я стал известен, Эрна сумела меня разыскать. Спустя несколько лет она пришла ко мне, вся дрожа от гнева, и потребовала объяснений: почему я бросил Алину, когда той была нужна помощь и поддержка? Почему проигнорировал ее письмо, в котором она писала, что едет в Англию? Я был потрясен. Я никогда не получал такого письма и до сих пор не знаю, что произошло и куда оно подевалось.

Мистер Горски неловко поерзал в кресле с высокой спинкой, его морщинистое лицо болезненно исказилось, а яркие глаза затуманились.

– Алина опоздала всего на две недели… Но я все равно не понимал, зачем она отправилась за мной в Лондон, пока ее сестра не открыла мне правду, которая перевернула весь мой мир. Алина ждала ребенка. Боясь осуждения семьи, бедняжка, вероятно, надеялась узаконить наш союз. Но мальчик родился раньше срока, начались осложнения. Она прожила после родов всего лишь два дня…

Эмоциональный рассказ Александра смутил Стивена. Он не умел утешать тех, кто открыто выражал свои чувства. Не находя нужных слов, он нервно потирал руки, понимая, что его собеседник страдает, но не зная, как тому помочь. Томпсон решил подружиться с этим ранимым стариком, надеясь, что его общество сможет хоть как-то восполнить потерю мистера Блэндфорда, но для такой дружбы необходимо сблизиться с человеком, а у Стивена не было подобного опыта.

– Мне очень жаль, – только и смог он сказать. – Извините, что заставил вас об этом вспоминать.

– Нет, вы тут ни при чем. Это я, глупый старик, все ворошу былое. Прошлого не изменишь. Наверное, зря я затеял этот разговор. Поляки – гордый народ, мой отец счел бы такую откровенность проявлением слабости, но возраст и одиночество разрушают любые заслоны.

Александр вытер влажные щеки скрюченными пальцами. Наступила короткая пауза, оба мужчины ненадолго задумались.

– Расскажите лучше о своей семье, – попросил мистер Горски.

Стивен покачал головой. Ему требовалось время, прежде чем поведать свою историю: сперва следовало получше узнать собеседника. Все должно идти по плану.

– Непременно расскажу, но в другой раз. А сейчас давайте погрузимся в мир музыки. Мисс Хамфрис говорила, что у вас сохранились граммофонные записи ваших довоенных выступлений.

На лице старика появилась улыбка, печаль отступила, а в глазах снова мелькнул прежний блеск.

– Ах да, Королевский театр в Ковент-Гардене. Я выступал там несколько раз, исполнял фортепианный концерт Грига. Сейчас объясню вам, где лежит пластинка с этой записью. Для искушенного слуха, пожалуй, темп слишком быстрый, но надо было уместить все произведение на одну восковую пластинку, поэтому пришлось ускориться. Только надо сменить иглу: будьте добры, у вас рука тверже. Это тонкая работа, и мои бесполезные пальцы с ней не справляются.

Старик указал на большой деревянный шкаф и на граммофон у окна, и они приятно провели время после обеда. Александр предложил научить Стивена играть в криббедж, и тот очень обрадовался, что пожилой музыкант проникся к нему доверием. Томпсон собирался вскоре поделиться с новым другом своей собственной историей, и это в равной степени пугало и вдохновляло его.