Прошло три дня, но Гилберт до сих пор так ничего ей и не сказал, и все это время Клара не переставала гадать, когда же и в какой форме он нанесет удар. Будет ли это откровенный шантаж или просто ехидные замечания, чтобы насладиться ее смущением? Собственная репутация Клару уже не заботила, но она была готова на все, чтобы защитить женщину, которую любила, и ее дорогих дочерей. Неужели Гилберт собирался поразить ее, так сказать, ахиллесову пяту? Как же ситуация вдруг усложнилась, еще совсем недавно все было намного проще.

На четвертый день девушка не выдержала и сама постучалась в дверь мансарды. Гилберт открыл не сразу, и она решительно поднялась по деревянным ступеням, протиснувшись мимо соседа, пока тот раздраженно сопел, глядя ей в спину.

– Чего тебе, Клара? – спросил он усталым, но настороженным тоном. – Я проявляю фотографии, так что, пожалуйста, излагай покороче. – Сосед кивнул в сторону закрытой двери в глубине мансарды, где, как поняла Клара, находилась фотолаборатория.

– Я знаю, что ты видел на днях меня и Джемайму…

Она осеклась, не зная, как продолжить, и вдруг заметила в комнате нагромождение довольно странных предметов. Помимо явных принадлежностей фотографа, на столике лежали различные инструменты, ножницы, удочка и, что совсем уж странно, бубен.

– И что? Ты думала, что после этого я начну вымогать у тебя деньги? Или побегу к журналистам в надежде продать им сенсацию?

Клара неловко уставилась себе под ноги: именно этого она и ждала.

– Мне не нужны твои деньги, и я твердо уверен, что каждый имеет право на тайны. Мои дела тебя не касаются, и наоборот. Жить самому, не мешая другим, – весьма недооцененный принцип. И уж точно мы не должны осуждать друг друга за чувства, над которыми не властны.

– Постой… – Клара запнулась, внезапно озаренная догадкой, и понизила голос почти до шепота: – Ты что… тоже повинен в любви, о которой нельзя говорить?

Она и Невилл предпочитали скрываться за маской раскованности и вести себя вызывающе, но ведь были и такие, кто прятался в тени. Возможно, Гилберт старался не выделяться, чтобы избежать пристального внимания. Уязвленное самолюбие напомнило Кларе, что обитатель мансарды никогда не проявлял к ней романтического интереса.

– Прости, если разочарую, но мне всегда нравились только девушки. Просто я не считаю нужным судить других, вот и все.

– Значит, ты никому не расскажешь про Джемайму?

– Разумеется, нет. Ты не слишком высокого мнения обо мне, верно? Кажется, ты записала меня в злодеи, хотя я теряюсь в догадках, чем заслужил такую честь.

Кларе стало не по себе. Перед ней стоял человек, который был на ее стороне – или, по крайней мере, не собирался осуждать ее за то, что она не могла изменить, точно так же, как спелое яблоко не может противиться силе тяжести. И все же в присутствии Гилберта ее не покидало чувство тревоги. Она окинула взглядом скромное жилье и вспомнила сверток банкнот, который фотограф недавно достал из кармана. Его ремесло, очевидно, приносило хороший доход, но ни в одежде, ни в обстановке не было ничего лишнего. Значит, у Гилберта наверняка имелась некая порочная слабость, требующая немалых расходов, – скорее всего, наркотики. Или азартные игры. Может быть, даже проститутки. Кто его знает. Клара нервно прикусила накрашенный ноготь. Впрочем, Гилберт был прав: это не ее дело. В ее интересах держать мрачного соседа в числе союзников.

– Спасибо за понимание, – поблагодарила она.

– Хотел бы и я сказать то же самое. – Молодой человек хмыкнул и пожал плечами.