Я неподвижно сижу на стуле и пытаюсь выбросить из головы образ мертвых девушек. Чувствую, что мне нехорошо. То, через что прошла Джессика, не дает мне покоя. Лишь бы это не читалось на моем лице. Важно, чтобы она чувствовала себя под моей защитой; следователь, не справляющаяся с ситуацией, вряд ли смогла бы стать для нее опорой. К тому же я впервые руковожу расследованием в этом комиссариате и не хочу допустить ошибки. Нельзя позволить, чтобы произошло то, что было шесть лет назад в Штутгарте, когда меня отстранили от дела об убийстве, потому что я эмоционально не справлялась с тем, что мать издевалась над собственным ребенком и утопила его в ванне. Мне было трудно осознать, как можно не ценить и не любить свою плоть и кровь. Этот случай настолько выбил меня из колеи, что мне пришлось пройти курс психотерапии. Но психотерапевт, доктор Руфус Виккерт, полностью оправдал свою репутацию и вел себя настолько непрофессионально, что я прекратила встречи после шести сеансов. Потребовалось больше года, чтобы я смогла вернуться к службе.
Внезапно мои мысли обрывает Болте, когда задает Джессике вопрос:
– Ты ударила его стамеской?
Его вопрос звучит сухо. Похоже, все это не задевает его так, как меня.
– Нет, – вздыхает Джессика, – я даже дотянуться до нее не успела. Он повернулся ко мне и заметил мой взгляд еще до того, как я успела протянуть руку. Он обмотал мне запястья проволокой и привязал к верстаку. Он оставил меня в подвале на всю ночь, потому что, по его мнению, я ничего не поняла. В соседнем помещении горел свет, чтобы я могла видеть чучело.
Джессика закрывает глаза и кусает нижнюю губу. Боюсь, жуткое зрелище будет преследовать ее еще долго, даже если она закроет глаза. Возможно, даже сейчас она это видит.
Я тихо вздыхаю и открываю блокнот.
– Я понимаю, что тебе тяжело вспоминать о них, – говорю я, – но можешь описать внешность этих девушек?
Она отводит взгляд, задумчиво сузив глаза.
– У той, что на фотографии, были светлые волосы. У нее круглое лицо с большими темными глазами. – Джессика делает паузу и опускает взгляд. – Она выглядела грустной, – шепчет она, тяжело выдохнув и ковыряя ноготь на безымянном пальце.
– Сколько ей было лет?
– Примерно столько же, сколько и мне.
– А как выглядела другая? – спрашивает Болте.
Джессика снова поднимает глаза.
– Я не знаю. На ней был парик. Не думаю, что он соответствовал ее настоящему цвету волос. Я даже не уверена, что цвет глаз был настоящим.
– И ни одна из них тебе не показалась знакомой? – спрашиваю я.
Она качает головой.
– Я знаю только девочек из приюта. Никого из знакомых не было.
Нам нужно просмотреть дела о пропавших, возможно, мы найдем девочек, которых сможем показать Джессике для опознания.
– Думаешь, он выбрал тебя случайно? – Задав вопрос, чувствую покалывание под кожей, потому что к этому моменту я почти уверена, что она не была случайной жертвой. Комментарий похитителя о ее маме не выходит у меня из головы все это время, к тому же он еще и браконьер. Что, если Джессика права и смерть ее отца не была случайностью? Но как это все связано?
– Вы про то, что он знал мою маму? – Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами.
– Да.
– Он не сказал мне, почему выбрал именно меня. Думаете, это как-то связано с моей мамой? – Джессика выпрямляется, внезапно становится собранной и внимательной.
– Сейчас трудно сказать.
– А для чего, собственно, тебе понадобились две тысячи евро из сейфа приюта? – вмешивается Болте с вопросом, неожиданным, словно гром среди ясного неба.
Джессика смотрит на него в таком же недоумении, как и я.
– Я проиграла пари, – бормочет она, явно смущаясь.
– Руководство приюта рассказало нам, что ты любишь вламываться в планетарий по ночам, а в одном элитном бутике стащила чертовски дорогую толстовку.
Он кладет руку на коричневую папку, словно собирается копаться в ее прошлом.
Лицо девочки заливается краской.
– Потому что я интересуюсь астрономией, а звезды можно увидеть только ночью, и у нас не так много карманных денег. Но какое это имеет отношение к тому, что…
– Никакого, – говорю я, испытывая желание отвести Болте в сторону и спросить, что все это значит. Он что, пытается изображать образцового полицейского?
– Я не единственная, кто занимается подобными вещами, – защищается Джессика. – Многие в приюте так поступают. Сестры буквально сами толкают нас нарушать их дурацкие правила.
Я искоса смотрю на Болте. Он поднимает брови и избегает моего взгляда, словно это не он только что разжег этот костер.
– Конечно, непросто расти в приюте. – Я пытаюсь перевести разговор в другое русло.
Девочка долго смотрит на меня. На ее лице появляется тень подозрения. Слишком поздно. Она чувствует угрозу с нашей стороны и, вероятно, боится, что мы донесем на нее руководству приюта из-за сейфа. Джессика больше не доверяет нам. Именно этого с самого начала я пыталась избежать.
– Откуда вам знать? – бросает она мне. – Очевидно, что вы выросли в хорошей среде и ваш любящий муж заботится о вас. – Девочка смотрит на мое обручальное кольцо. – Такое не случается с теми, кто живет в достатке, как вы.
Мне хочется перевернуть кольцо большим пальцем, и я злюсь, что оно выглядит так вычурно. Николасу хотелось сделать мне приятное. Четыре сверкающих бриллианта за те четыре года, что мы были вместе до свадьбы. С тех пор прошло больше десяти лет. Не следовало позволять ему выбирать кольцо. Не в первый раз люди судят обо мне по деньгам, которые оставили мне родители, а с этим кольцом я словно выставляю это богатство напоказ.
– Может, и так, – говорю я. – Но я знаю, каково это – потерять родителей в очень юном возрасте.
Джессика смотрит на меня, слегка приоткрыв рот, словно не находя слов. Выражение ее лица смягчается. На мгновение я чувствую странную связь между нами. Думаю, ей это было необходимо. Ощущение, что она не одинока в горе.
– Это был долгий день, – говорю я. – Мы отвезем тебя домой. Отдохни немного.
Она начинает нервничать:
– А что, если он…
– Мы выставим у приюта патрульную машину. Кроме того, проверим средства охраны и при необходимости установим еще одну камеру у входа. Не волнуйся, с тобой ничего не случится.
Ее плечи опускаются.
– Мы хотим помочь тебе, – говорю я и несколько секунд смотрю Джессике в глаза, чтобы придать своим словам больше веса.
Она кивает.
Я улыбаюсь и встаю со стула. Джессика с Болте тоже встают.
В комнате воцаряется странная тишина, слышны лишь наши шаги, шаркающие по ковру. Как-то неправильно вот так просто возвращаться к обычным делам, будто мы поставили галочку в списке. Я позабочусь о том, чтобы после консультаций с психологом Джессика получила хорошего психотерапевта, действительно хорошего, который поможет ей вернуться к жизни. Когда все это закончится. Когда я помогу ей.
Мы вместе выходим в коридор. Я прикрываю за нами дверь. Болте отправляется к коллегам, чтобы организовать для Джессики машину.
Я прощаюсь с девочкой.
– Увидимся завтра.
Она кивает и уходит, останавливается и снова обращается ко мне.
– Папа всегда считал полицию некомпетентной, – говорит она. – А когда он умер и ничего не произошло, я поняла, что он был прав. Теперь ваша очередь показать мне, что это не так.
Я удивлена тем, насколько решительно она требует от меня помощи, но девочка права. Это моя обязанность – найти человека, причинившего ей столько страданий, и защитить ее от него.
– Я сделаю для этого все возможное.
Джессика с облегчением улыбается. Это первый раз с момента нашего знакомства, когда я вижу ее улыбку.
После ее ухода я еще некоторое время стою у двери комнаты для допросов, пока Болте не появляется из-за угла и не проходит мимо.
Нужно кое-что прояснить, и он так просто от меня не уйдет.
– Что это было? – я окликаю его и догоняю.
– Не понимаю, о чем вы. – Болте даже не останавливается.
– Отлично понимаете.
– Что? Потому что я намекнул, будто она не невинная овечка?
– То есть хотите сказать, Джессика это заслужила?
– Я ничего не хочу сказать. Вы слишком сильно вовлеклись во все это. Заниматься терапией девочки – не ваша работа. Лучше делайте то, за что вам платят.
Я фыркаю от его наглости.
– Она еще ребенок! С ней нельзя обращаться как со взрослой.
Вообще-то Болте должен это знать. Понимание психологии входит в базовую подготовку каждого комиссара уголовной полиции. Без этого невозможно провести грамотный допрос.
– Она не ребенок, она подросток.
– Это ничего не меняет! У нее…
Он перебивает меня:
– Что конкретно вы можете рассказать мне о детях и подростках? У вас их даже нет.
Я резко останавливаюсь, Болте продолжает идти, а мое сердце готово выскочить из груди. Попадание в самое больное.
Естественно, Болте не знает, что у меня не может быть детей, хотя я всегда их хотела. Чем старше я становлюсь, тем сильнее страдаю от этого. В двадцать три года врач диагностировал у меня миому матки. Ее удалили, однако мои биологические часы продолжают тикать. Николасу известно, что я никогда не смогу стать матерью – я призналась ему в самом начале наших отношений, и все же он поддерживает меня. Я бесконечно благодарна ему за это. Особенно в такие моменты, когда мне кажется, что он – единственный, кто меня поддерживает.
Я прогоняю раздражение, которое в очередной раз Болте вызвал во мне, и настигаю его. Он стоит у кофеварки и ждет, пока бумажный стаканчик наполнится черной жижей.
– Как бы то ни было, – говорю я, смягчая тон, – нам необходимо еще раз перепроверить дело отца Джессики.
– Для чего?
– Потому что он погиб в браконьерском капкане. Неужели вы считаете простым совпадением, что наш похититель – браконьер? И мало того, он знает мать Джессики.
Болте забирает наполненный стакан и поворачивается ко мне.
– Думаете, он – единственный браконьер в Шварцвальде? Капкан мог поставить и не похититель Джессики.
– Мы не можем этого исключать.
Во взгляде Болте читается пренебрежение.
– Вы так утверждаете, будто браконьер намеренно поставил капкан для Франко Таннера.
– Возможно. Хотя я пока не понимаю, зачем ему это понадобилось.
– Я лично закрыл это дело. Все доказано – это был несчастный случай. Теперь у нас новое дело, его и необходимо расследовать.
А чем, по его мнению, я сейчас занимаюсь?
Болте собирается уйти, но я встаю у него на пути.
– Это хорошо, что вы видите ситуацию по-своему. Но вы забываете, что главная здесь – я.