– Еще один шаг – и ты труп, – крикнул он с таким спокойствием, какое бывает только у того, кто предвидел побег своей пленницы.

Я не могла понять, как ему это удалось. Я была абсолютно уверена, что все это время он находился в своей мастерской. Он никогда не поднимался наверх до наступления темноты. Никогда. И все же сейчас он стоял здесь. Невозмутимый и настолько уверенный в себе, что мне захотелось закричать. Но я не решалась даже на это.

– Идем, – сказал он, не отводя от меня ствол. – Я хочу тебе кое-что показать.

Во мне заклокотало плохое предчувствие, но был ли у меня выбор? Нет. У меня не было выбора. Если только я не была готова умереть на месте.

Я медленно пошла к мужчине. Только когда я оказалась прямо перед ним и ружье было на расстоянии вытянутой руки от моего лица, он опустил его. Он схватил меня за руку и потащил через открытую входную дверь, возвращая туда, где я должна была быть.

Клара стояла посреди коридора и смотрела на нас с открытым ртом.

– Иди в свою комнату, Клара.

Она не стала возражать отцу, забежала в детскую и захлопнула дверь.

Я поняла, что сейчас произойдет что-то, что мне совсем не понравится. Мужчина подтолкнул меня к лестнице в подвал. Туда нельзя было заходить ни мне, ни Кларе. Если ей было нужно, чтобы отец поднялся, она должна была позвать его. Чем он занимался в своей мастерской днем, нас не касалось.

У меня задрожали колени, когда мужчина схватил меня за затылок и толкнул вниз по темной лестнице. Свет включился лишь на последних ступеньках. Видимо, сработал датчик движения.

Он провел меня мимо двух комнат, где стояли огромные бочки из синего пластика. От них несло на весь подвал. Вонь стояла прогорклая и затхлая, словно где-то лежало мертвое животное. Напольная плитка бежевого цвета была грязной и при каждом шаге издавала чавкающий звук, скользкая подошва туфель прилипала к ней. Если в жилой части дома отец Клары, похоже, уделял внимание чистоте, то здесь пол явно никогда не мыли.

На стене висели фотографии в рамках. Все они были сделаны в лесу, многие – ночью. И на каждой из них он держал в руках убитое животное. Сова, рысь, глухарь. Все животные, охраняемые законом. Словно он хотел что-то доказать этим.

Мужчина остановился перед самой дальней дверью, которая вела в глубокую темноту. Но затем на потолке зажглась неоновая лампа, мерцая и жужжа. Комната была размером с гараж. На полу и под деревянным верстаком одно чучело сменялось другим. Неподвижные и безжизненные, но обманчиво реалистичные. Зайцы, совы, рыси, бобры, волк. Верстак, покрытый грязью и остатками клея, был завален тюбиками с краской, консервантами и коробками, полными соломы и древесных опилок. На стенах висели небольшие инструменты, от вида которых у меня перехватывало дыхание. Молотки, пилы, ножи, стамески, скальпели.

Мужчина вытолкнул меня за порог. Едкий запах мертвой плоти и химикатов въелся в слизистые, вызывая рвотные позывы, которые я с трудом подавляла. Он еще сильнее сжал мой затылок.

– Иногда случается, что кукла ломается по неосторожности. – Мужчина направил мой взгляд на инструменты. – Например, когда она играет с электрощитком и не понимает, что в коридоре установлена камера.

Он резко повернул мою голову и направил мой взгляд на монитор, висевший рядом с дверным проемом. Широкоугольная съемка показывала весь коридор дома. Было видно всё. Все двери, каждый угол, электрощиток, перед которым я стояла и минутами подбирала код. Мужчина видел, как я забежала в детскую, а вскоре после этого Клара стояла у этого чертова щитка, пока я пробиралась к мнимой свободе. Скорее всего, камеры были установлены по всему дому.

Он снова дернул меня, заставив посмотреть на инструменты. Затем потянул назад, к проходу в соседнее помещение.

– Когда я закончу с ней, она займет почетное место в моей коллекции.

Отец Клары рванул мой затылок влево, и на этот раз я практически перестала дышать. Я закашлялась и одновременно застонала.

Передо мной стояла девочка. Неподвижная, безжизненная, обманчиво настоящая. На ней были такие же кукольное платье и парик, как и на мне. Она была еще совсем маленькой, думаю, не старше десяти лет. Это было пугающе, жестоко и не укладывалось в голове. Если бы она не смотрела в одну сторону, словно окаменевшая, я бы подумала, что она еще жива. Но она была мертва. Она не выжила.

– Ты не поверишь, насколько сложно найти подходящих девочек. – Свободной рукой мужчина подкатил к себе табурет на колесиках, отпустил мой затылок и сел.

Я отвела взгляд от девочки и, отступая назад, чуть не споткнулась о собственные ноги, когда увидела, что́ лежит на верстаке позади нее.

Тело девушки, хотя об этом можно было лишь догадываться, поскольку плоть была содрана до костей. Ноги и одна рука были обмотаны проволочной сеткой и частично покрыты папье-маше.

– Последняя еще не закончена. – Отец Клары ненадолго повернулся на табурете в ее сторону, прежде чем снова посмотреть мне в глаза. В его взгляде читалось радостное возбуждение. Не оттого ли, что он наслаждался тем, что видит меня ошеломленной, или же он просто гордился своей работой?

– Таксидермия – очень трудоемкая работа. Но за нее хорошо платят. На черном рынке за чучела исчезающих видов животных просто дерутся. Но таксидермия людей еще сложнее. Приходится работать точнее. – Мне захотелось повернуться к готовой девочке, но я была не в состоянии справиться с шоком. Мой мозг отказывался воспринимать то, что я здесь увидела. Как человек может быть настолько извращенно жестоким?

Он немного откатился в сторону на своем табурете, открывая вид на незаконченную девочку.

– Эта умерла, потому что Клара дала ей выпить растворитель, – вздохнул мужчина, словно сожалел об этом.

Я была будто парализована и невольно вспомнила о пластилине у себя в желудке.

– Сейчас большинство таксидермистов работают с манекенами из пластика, на которые натягивают кожу и шкуру. Но для некоторых экспонатов нет готовых деталей, поэтому я пользуюсь традиционным способом.

Он провел рукой по твердому папье-маше, ожидая моей реакции. Мертвое тело лежало на разостланной газете, на которой было темно-коричневое пятно по центру тела. Засохшая лужа крови. Я невольно представила, как мужчина вскрывал ей живот. Прямым разрезом сверху вниз, как показывают по телевизору, когда судмедэксперт проводит вскрытие. И как потом он вынимал внутренности, пока кровь хлестала из тела.

Я отвела взгляд и заметила на стене фотографии. Портреты девушек, снятые с разных ракурсов. Некоторые части лица были отмечены черным фломастером и расчерчены линиями.

– Я всегда делаю фотографии перед тем, как сдирать с них кожу для дубления. Позже это облегчает мне работу, когда я восстанавливаю лицо. – Мужчина объяснял так просто и по существу, словно речь шла о бытовом приборе, который он разбирал на запчасти, чтобы после ремонта потом собрать обратно.

То, что этот человек творил в подвале, было самым отвратительным, что я когда-либо видела, а он вел себя так, словно это было самое увлекательное хобби на свете.

Я с отвращением отвернулась и посмотрела в лицо готовой, препарированной девочки. Оно было идеальным, вы бы и не догадались, что когда-то она выглядела так же, как та другая, что лежала на верстаке. Ее кожа немного напоминала искусственную, но, если не присматриваться, она выглядела невероятно реалистично.

Может, она была еще жива, когда он снимал мерки с ее лица? А девушка на верстаке, знала ли она, что ее ждет? Может, она стояла здесь после неудачной попытки побега?

Ледяная рука схватила и сжала мои внутренности так сильно, что меня затошнило. Не хватало слов, чтобы описать, что я чувствовала в тот момент. Мне нужно было выбраться отсюда, из этого подвала, подальше от этого смрада, подальше от этих кукол. Хотя называть их так было кощунственно и бесчестно, словно я оскверняла их.

Я была не первой и буду не последней, если смирюсь с уготованной мне ролью. Именно это и пытался донести до меня отец Клары. Я поняла это. Больше ему не нужно было ничего показывать.

Я попятилась к двери, желая уйти, но он схватил меня за руку.

– Ты остаешься!

Мужчина встал с табурета, усадил меня на еще теплое сиденье и откатил вместе с табуретом в дальний угол комнаты.

– Ты остаешься, – повторил он, сделал два шага назад и прислонился спиной к верстаку. В треугольнике, образовавшемся между его вытянутой рукой и бедром, я увидела забальзамированный череп мертвой девушки. Мои колени задрожали.

– Ты, наверное, задаешься вопросом, зачем все это?

Я не ответила, потому что в тот момент мне не хотелось этого знать. Для человека, творившего такое, могло быть только одно объяснение. Он был сумасшедшим, и я не знала, что он собирается делать дальше. Что собирается сделать со мной.

– Клара рассказала мне, что вы смотрели мультфильм. Про Аманду, ну, ты знаешь, про куклу.

Я кивнула, потому что его глаза, как у павиана, явно требовали этого.

– Она обожает этот мультфильм. Я подарил ей первую куклу на четвертый день рождения.

Мужчина отвел глаза, и на краткий миг мне показалось, что я увидела в них слезы.

– Клара – особенный человек. Она заслуживает того, чтобы быть счастливой.

«Каждый заслуживает счастья, но не за счет других», – хотелось сказать ему. Но вместо этого я решила спросить:

– Почему я?

Он задумчиво посмотрел на меня, а потом улыбнулся:

– Потому что ты тоже особенная.

Я не знала, что на это ответить, поэтому ждала, что он продолжит. Очевидно, мужчина был в настроении поговорить, хотя в моем присутствии обычно был немногословен. Может быть, в мастерской он чувствовал себя комфортно, как дома? В конце концов, бо́льшую часть своего времени он проводил именно здесь. Или он просто хотел как можно дольше показывать мне этот ужас, чтобы я больше никогда не осмелилась возражать фантазиям его дочери? Потому что, куда бы я ни посмотрела в этой комнате, моя судьба была очевидной. Даже если это были просто стеклянные глаза, глядевшие на меня из пластиковых контейнеров и разнообразных канистр с химикатами, аккуратно разложенные по одноразовым баночкам.

– Клара обладает способностью видеть вещи так, как их не видит никто другой. Она необыкновенный человек.

– Может быть, потому что она так и не научилась видеть вещи такими, какие они есть. – Я пристально посмотрела мужчине в глаза. – Ей не нужна кукла, ей нужна мама. Ей нужен кто-то, кто будет о ней заботиться. – Я выдержала его взгляд, по крайней мере, мне хотелось притвориться, что я могу ему противостоять, что я нахожусь с ним на равных, хотя внутри у меня все дрожало. – Где мама Клары? – спросила я, надеясь, что он скажет.

– Какое тебе дело до этого?

– Я просто хочу знать.

Он протянул ко мне руку. Я вздрогнула, когда мужчина коснулся моего лица. Слегка дотронулся до моей щеки и нижней челюсти.

– Мне пришлось долго тебя искать.

Он смотрел на мои рот, нос, глаза. Делал мысленные замеры. Его взгляд причинял боль, словно тысячи крошечных уколов.

– Ты похожа на нее.

– На кого? – Я затаила дыхание.

– На свою мать.

Я услышала, как дыхание вырвалось у меня изо рта, почувствовала, как пальцы мужчины отдалились от моей кожи, и краем сознания заметила, что он снова прислонился к верстаку.

– Ты унаследовала от нее это упрямство. Смотри, чтобы оно не погубило тебя.

Я уставилась на него.

– Откуда вы знаете мою маму?

Мужчина не ответил. Какое-то время он просто смотрел мимо меня в пустоту, затем вздохнул, и его взгляд потемнел.

– Я просто хочу, чтобы у малышки был кто-то, с кем можно играть.

Внутри меня все перепуталось. Я больше не знала, что и думать.

– Почему я на самом деле здесь?

– Я только что сказал тебе.

Я не верила ему. Должно было быть что-то еще.

– Если вы хотите, чтобы Кларе было с кем играть, почему бы ей просто не пойти в детский сад?

– Ты что, не понимаешь? – От резкого голоса я вздрогнула. В уголке рта мужчины собралась слюна. – Она не может жить так, как живут другие. Она не способна на это.

Если кто и не был способен, так это он. Клара была всего лишь ребенком.

Ее отец со злостью посмотрел на меня.

Я не хотела злить его, поэтому попыталась говорить более примирительным тоном:

– Может, ей просто нужно побыть среди людей, тогда…

Он оттолкнулся от верстака, схватил меня за горло и сжал его.

Все случилось так быстро, что поначалу я даже не поняла, что происходит. Я пыталась вдохнуть, но воздух не проходил. Я не могла дышать, размахивала руками и пинала мужчину ногами, чтобы он наконец отпустил. Он резко толкнул меня назад. Головой я ударилась о стену. Вспыхнувшая боль отдалась по всей спине.

– Что ты вообще знаешь о Кларе? – прошипел мужчина мне в лицо, не переставая вдавливать меня в стену, выжимая из меня жизнь. – Ты понятия не имеешь. Ты даже не знаешь ее.

Я в отчаянии билась, жадно хватая ртом воздух, но он не отпускал меня. Мои руки и ноги покалывало так, словно они вот-вот перестанут функционировать. Внезапно я ясно осознала. Я умру. И когда он закончит с моей оболочкой, я буду стоять рядом с остальными.

Мои веки затрепетали, в теле не осталось сил, я перестала бороться. Меня охватил покой. Вспышки света перед глазами слились в одно ослепительно белое пятно. Мои легкие все еще пытались бороться за жизнь, но я знала, что все закончится.

Хватка на моей шее ослабла. Белизна отступала, словно пелена, которая становилась все тоньше и тоньше.

Он оставил меня в живых.

Я пыталась вдохнуть, но горло будто сжали невидимые тиски. Я ловила ртом воздух и хрипела, вцепившись в горло. Воздух, мне нужен был воздух. Мужчина пристально смотрел на меня, в замешательстве наблюдая, как я борюсь сама с собой. Его глаза были влажными – я успела заметить это, прежде чем он отвернулся от меня.

Мое горло постепенно приходило в норму, боль в груди ослабевала. Тело снова функционировало.

Отец Клары по-прежнему стоял ко мне спиной, словно не желая видеть, что натворил. Я огляделась по сторонам, быстро, отчаянно, и заметила стамеску, лежащую всего в метре от меня на деревянном ящике