Совещание длится около двадцати минут.

Когда мы с Болте возвращаемся в комнату для допросов, Тереза с Джессикой сидят за столом и играют в «Эрудит». В воздухе витает запах кофе и булочек. Перед Джессикой – пустая бутылка «Спрайта», упаковка из-под сэндвича и немного крошек. А перед Терезой – большой бумажный стаканчик с кофе, который она, очевидно, принесла из бистро, что понятно, потому что кофе из нашего автомата настолько безвкусный, словно его фильтруют по два раза.

Тереза обреченно качает головой:

– Она невероятно хороша. Против нее у меня нет ни шанса.

Джессика смущенно улыбается и помогает Терезе собрать фишки с буквами и сложить их в мешочек. Кажется, перерыв пусть и ненадолго, но отвлек ее от мрачных мыслей. Девочка выглядит даже немного веселой.

Я благодарю Терезу. Она кивает мне и забирает с собой пустые упаковки из-под еды.

Мы садимся за стол вместе с Джессикой. Я открываю свой блокнот и кладу на него ручку.

– Ничего, если мы продолжим?

Джессика, кажется, заметила, что из моего блокнота вырвана страница. Она выглядит озадаченной.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

Девочка вздрагивает, словно я вырвала ее из мыслей.

– Пожалуйста, скажи, если тебе будет слишком тяжело.

– Все в порядке. – Она делает глубокий вдох. Мы смотрим друг другу в глаза.

– Ты очень храбрая.

Она пожимает плечами.

– Приходится. Всегда приходилось. Я живу в приюте. Если там кто-то не храбрый, тому лучше сразу броситься с моста.

– Тебе, наверное, было очень тяжело. Исчезновение мамы и несчастный случай с отцом.

Страшно представить, каково это в одночасье попасть к чужим людям, в чужую обстановку, совсем одной. И это в одиннадцать лет.

– Это был не несчастный случай.

Я с удивлением смотрю на нее.

В разговор вступает Болте:

– Я знаю, что ты так думаешь, Джессика. Однако, к сожалению, факты говорят об обратном.

Он знает, что она так считает? Почему, черт возьми, об этом ничего не известно мне?

Джессика с вызовом смотрит на него.

– Факты говорят, что во время утренней пробежки по лесу папа наступил на браконьерскую ловушку, которая была установлена там незаконно. Он истек кровью, пока лежал беспомощный и раненый. Полицейское расследование ни к чему не привело, а виновного так и не нашли. Это единственная причина, по которой вы ограничились версией о несчастном случае.

– Если бы он не бежал по лесу, этого бы не случилось, – возражает Болте.

– Он бегал по этому маршруту, сколько я себя помню. И никогда ничего не происходило! – Джессика выглядит совершенно разбитой.

Болте скрещивает руки и в раздражении качает головой.

– Мне очень жаль, что с твоим отцом случилось такое, – пытаюсь успокоить девочку я и тут же жалею о своих банальных словах, ведь ей от них не легче.

Джессика отводит взгляд к окну, в ее глазах отчаяние и слезы, а подбородок дрожит.

– Без сомнения, тебе пришлось многое пережить, – снова начинаю я.

– Вы даже понятия не имеете, через что мне пришлось пройти! – Джессика со злостью смотрит на меня. – Когда исчезла мама, для меня рухнул мир. Когда умер отец – мир рухнул во второй раз. Все, что я услышала от сестры Агаты в этом паршивом приюте, – это то, что мама меня бросила. Что я ей больше не нужна. А поскольку кроме нее у меня больше не было родных, то лучшим местом для меня была церковь Святой Варвары. Надо же. – Она презрительно фыркает.

Я понимаю гнев Джессики и хотела бы ее утешить, но не знаю как. Каждое слово кажется неуместным, заискивающим, недостаточным.

– То, что я пережила там, в лесу, было… – Она зажмуривается и качает головой, словно не может и не хочет говорить, насколько ужасными были последние несколько недель. – Но и жить в приюте тоже не сахар. Сестры требуют дисциплины. Целыми днями. Все должно быть по правилам. Завтрак, обед, тихий час. Нет никого, кто бы обнял тебя вечером, почитал что-то или сказал, как сильно тебя любит. Никому нет ни малейшего дела до того, что будет с твоей жизнью, потому что они уверены, что из тебя все равно ничего не выйдет. Там всех сваливают в одну кучу – или, как называют это сестры, относятся ко всем одинаково, независимо от того, откуда ты, кто ты и на что способен. – Джессика снова смотрит в окно, где в воздухе кружатся снежинки. – Я долгие годы верила в то, что мне рассказывали об исчезновении мамы. Я представляла, как она держала на руках мою маленькую сестренку и пела ей песни, как они жили в домике на пляже и строили песчаные замки. Я представляла, как моя сестра росла одновременно со мной и каждое воскресенье помогала маме с выпечкой. Я видела, как они смеются и танцуют вместе. И знаете что? Я ненавидела свою сестру за это. Я ненавижу ее за то, что она забрала у меня маму.

По ее щекам снова текут слезы. Джессика зарывается лицом в ладони и всхлипывает.

– Может, нам стоит продолжить завтра, – говорит Болте.

Она выпрямляется, качает головой и вытирает слезы тыльной стороной ладони.

– Нет. Я хочу покончить с этим.

– Хорошо, – говорю я и делаю глубокий вдох.

Я решаю дать девочке минутку, чтобы эмоции немного улеглись, но Болте рушит мой план.

– Когда ты была в том доме, ты не пыталась сделать что-то с собой?

Она снова вытирает слезы.

– Нет. Я хотела жить.

– Но ты снова пыталась сбежать.

– Да, спустя несколько дней. Но это была ошибка.

– Что случилось?