В сентябре 1992 года в бомбоубежище была предпринята попытка формирования школьных классов, чтобы дать детям хоть какое-то образование. В первом классе были ученики с первого по четвертый, во втором – с пятого по шестой, в третьем – еще два, и в последнем – два. Я с Геворгом-ахперем ходил в первый класс, где было порядка пятидесяти ребят и приходилось учиться с младшими. Это было, конечно, полной профанацией – нас не учили, скорее воспитывали: что одну книжку, если не быть злым и шебутным, можно читать и вчетвером; что старшие должны быть терпимы к младшим; что учителя надо уважать, потому что денег он не получает, а «Сказки Пушкина» в городе остались в единичном экземпляре, поэтому ведите себя тихо и смирно. Разумеется, никто не стал менее злым или более тихим – весь урок уходил на препирательства, что у кого-то изо рта воняет, кому-то недостаточно света в помещении, у кого-то умер родственник и давайте-ка мы ему посочувствуем. Уже через месяц я поставил родителей в известность, что ухожу из бункерной школы, пообещав, что буду читать нужные книжки и самообразовываться.

Время, однако, я проводил не только за книжками: проснувшись в полдень, ходил поесть, потом чуть-чуть читал, потом ходил в зал к бабушкам и телевизору смотреть «Просто Марию», потом шел пересказывать серию Беле-маме, постоянно занятой делами бомбоубежища. Часто маму приходилось утешать: она была зла на Горгома-папу, что мы до сих пор не уехали из долбаного города. Потом я опять читал, а ближе к вечеру приходил отец, который забирал меня и брата на очередной осмотр Капана на предмет новых раненых и убитых. Вне зависимости от того, находился кто-то или нет, возвращались мы обратно около полуночи, ели картошку с тушенкой, ложились спать, и так день за днем. После случая с Вазгеном у меня пропало желание кого-то утешать или выслушивать – я больше не поднимался в хоспис, не интересовался чужой жизнью, не реагировал ни на чьи вопли. Я не страдал, не плакал, меня не преследовал образ мертвого Вазгена, нет, я просто был постоянно подавлен и ни о чем не думал. «Я убил человека, а это – неправильный поступок, поэтому я несчастен. Но моя душа может вынести это, поэтому нужно подождать» – это была единственно доступная мне мысль, дальше которой разум отказывался идти.

Однажды мы с Горгомом-папой и Геворгом-ахперем вышли на очередной осмотр и зашли в разрушенный дом в Черемушках. Там никого из живых и мертвых не оказалось, но вдруг неожиданно позвонил телефон, правда, пока мы раскапывали его, звонки прекратились. Отец предложил позвонить Геворгу-хопарю в Москву и сообщить ему, какие мы все молодцы, что держимся и не унываем. Сначала с дядей говорил Горгом-папа, и разговор их в который уже раз превратился в препирательства: отец отказывался уезжать, а Геворг-хопарь не унимался и принимался описывать, какой он большой дом для всех нас собирается из тыренного кирпича строить в Малаховке. После того как они опять переругались и попросили друг друга подумать еще раз о том, чтобы поменять свое мнение, отец передал трубку мне. Вот уж с кем с кем, а с дядей мне хотелось говорить в последнюю очередь, поэтому я просто передал трубку Геворгу-ахперю. «Алло, хопарь? – крикнул в трубку брат. – Слушай, да все нормально… Да, да послушай ты, не перебивай!.. Все у нас отлично – дом целый, мама целая!.. Да успокойся ты, послушай! Я ничего не собираюсь говорить папе! Я хочу, мы хотим остаться! Строй свой дом для себя и послушай!.. Все, готов меня выслушать? Короче, тихо! Слышишь? В общем, я тут все посмотрел, все видеокассеты, которые есть!.. При чем тут видеокассеты?.. Да чего ты опять это про "приезжайте да прилетайте в Москву"? Никто не хочет в твою Москву! Ты можешь меня выслушать, а!.. Ну пожалуйста, перестань! Мы с папой никогда в Москву не приедем, мы туда не хотим!.. Гарегин и мама хотят, но мы одна семья, поэтому никуда не приедем! Поэтому послушай меня! Можешь мою просьбу выполнить?.. Можешь, да? Ну тогда смотри. Я все видео посмотрел, поэтому пришли, пожалуйста, каких-нибудь видеокассет – новые боевики, там, ужастики, что-нибудь… Да чего ты опять начинаешь? При чем тут Капан и ужастики? Ты просто фильмы с ужастиками можешь прислать?.. Вот и отлично. Спасибо, молодец, очень жду… И опять тебе говорю: я никого переубеждать не буду. Не буду я ничего делать! Фильмы пришли – и мы будем счастливы, ладно? Все, давай, спасибо!»

Через несколько недель через друзей и знакомых нам в бомбоубежище были доставлены две видеокассеты от Геворга-хопара. На одной из них первые несколько минут выступал сам дядя, который, хорошо подготовившись, надев черный костюм, застегнув все пуговицы и встав на фоне висящего на стене ковра, обратился ко всей нашей семье с призывом одуматься. Он обращался к Горгому-папе и говорил, что братья должны сплотиться, а то «понимаешь ли, в чем дело, нас, как разрозненные прутики одного веника, может разломать каждый». Он обратился к Беле-маме и сказал, что она «как мудрая женщина, должна понимать, что, понимаешь ли, в чем дело, дети должны расти в комфортных условиях». Еще он зачем-то обратился к нам с братом, сообщив, что мы «такие же члены семьи, как и взрослые, поэтому о своем желании уехать в Москву надо, понимаешь ли, в чем дело, говорить громко и четко, чтобы родители услышали». Дальше на этой кассете были записаны через один клипы группы Status Quo и певицы Ким Уайлд, при этом клип на песню первых под названием In the Army Now был записан шесть раз, столько же раз была записан клип You Keep Me Hangin’ On. Для тех, кто не знает, в не очень интересном клипе In the Army Now постоянно показывают, как молодые призывники бегают по грязи и потеют, а у Ким Уайлд в клипе показывают ее, но в очень темной комнате, где на фоне мелькает тень мужчины, грозно размахивающего руками, так что эта кассета ни в первый просмотр, ни потом не вызвала никакого интереса у нас четверых. А вот первые несколько минут второй кассеты оказались более интересными: там Геворг-хопарь записал видео на участке в Малаховке, где один парень, стоя в широкой яме, долго копал. После этого дядя поворачивал камеру на себя и говорил: «Смотри, Горгом, смотрите все, это фундамент нашего будущего дома! Я тут всех жду!» Потом он поворачивал камеру еще раз, и там уже наши с братом двоюродные Горгом-ахперь и сестры говорили: «Мы вас ждем, приезжайте!» И потом камера выворачивала еще раз, ловя Сати-тати, которая уже на армянском говорила: «Хватит уже упрямиться, э! Там у вас война, тут все спокойно! Хватит с меня истории Гарегина моего с Гришей, не хватало еще, чтобы два родных брата поссорились! Горгом, не вынуждай меня! Бери семью и приезжай, как мама тебе говорю!» После того как бабушка заканчивала говорить, шел (с третьей минуты) первый матч финала Кубка Кубков между «Торино» и «Аяксом» с комментариями на итальянском языке.

Для меня матч начался с того, что Стенли Мензо от своих ворот отдал передачу влево Михелу Креку, который сделал поперечную передачу в центр на Арона Винтера, который отдал передачу назад Данни Блинду, тот отпасовал на правый фланг Франку де Буру, который в одно касание передал мяч Виму Йонку, который забросил его вперед на Бергкампа, который тут же мяч потерял. Ничего интересного. Возможно, поэтому я, пребывая после смерти Вазгена в отвратительном расположении духа, посмотрел этот матч осенью 1992 года больше ста раз (два раза в день – утром и вечером, когда давали электричество), до сих пор знаю его наизусть и влюбился в «Аякс», возненавидев заодно итальянский язык и все, что с ним связано. Я принимал язык комментатора за азербайджанский, трибуны болели за «Торино», на футболках и по периметру стадиона была одна и та же спонсорская надпись Beretta – всё против голландцев, так что я, которому все время нужно было кого-то утешать, взялся неистово поддерживать их. «Аякс» тогда «в безумии зарубил быков» – сначала Вим Йонк забил с дальней дистанции, потом Казагранде сравнял счет, потом Петтерссон с пенальти опять забил, но Казагранде опять сравнял. Несмотря на ничейный результат, в конце матча радовались именно аяксиды, но я не знал почему (потом уже, переехав в Москву, я узнал, что это был первый матч, а ответный, прошедший через две недели в Амстердаме, закончился со счетом 0:0, что позволило «Аяксу», забившему два мяча в гостевой встрече, оформить победу в двухматчевом финале этого кубка).

Геворг-ахперь, который поначалу на мои футбольные переживания никак не реагировал, в какой-то момент включился и стал переживать за «Торино». (Даже зная результат, мы каждый просмотр проводили с постоянными тычками в плечо и радостными криками на забитые мячи – думаю, нам не хватало радости в те дни, поэтому мы готовы были радоваться и такому.) Но ему хватило десяти просмотров, чтобы решить, что «Торино» не тот клуб, за который стоит переживать, поэтому он захотел себе другую команду. С этой идеей мы однажды снова прибежали к останкам того дома, где один раз уже звонили Геворгу-хопарю. Брат набрал дядин номер и начал с ним говорить: «Алло, хопарь, слушай… Да, привет!.. Все нормально, мама, папа, все хорошо, у Гарика все в порядке, слушай. Короче, тут такое дело… Да мы не приедем, ты задрал уже… Слушай, а ты не знаешь, вот есть "Торино" клуб, да, а есть ли еще какие-то клубы итальянские, но круче?.. Что "в смысле круче"? Клуб, который круче "Торино", но такой же, как "Торино", что тут непонятного?! В общем, мы тебе сейчас перезвоним через пять минут… Да, будем на воздухе стоять, нечего бояться! Так ты быстрее все узнаешь!.. Короче, узнай, есть ли клуб, как "Торино", но круче, понял, да? Ну все, отбой, перезвоню через пять минут!» Через пять минут Геворг-ахперь опять позвонил Геворгу-хопарю: «Ну чего?.. Как говоришь? "Ювентус"? А по буквам?.. Подожди! Слышь, пианист, – обратился брат ко мне, – запиши по буквам. Да, хопарь, говори, как? Ю? Ю! Вен? Вен! Тус? Тус! Класс! Спасибо, хоп, пока, ты очень выручил. И да, прости, в Москву мы не приедем. Не скучай». И бросил трубку.

«Ну все, я теперь за "Ювентус" болею!» – сказал брат мне и побежал в бомбоубежище, где всю следующую неделю, вооружившись цветными карандашами и листом ватмана, занимался придумыванием своего «Ювентуса» на основе «Торино». У «Торино» на клубном логотипе был бык, поэтому брат, придумывая эмблему «Ювентусу», нарисовал коня. «Торино» играл в коричневой форме, поэтому «Ювентус», по замыслу брата, играл в фиолетовой. Вратаря «Торино» звали в реальности Лука Маркеджани, поэтому виртуального вратаря «Ювентуса» он назвал Малюка Ларчеджини. И так всех остальных игроков: Сильвано Бенедетти – это Бульвано Синедетти, Джорджио Вентурин – Верджио Дживентус, Вальтер Казагранде – Кольтер Васатранте. Через неделю он прибежал ко мне со своим куском ватмана, развернул его и крикнул: «Мой "Ювентус" круче твоего "Аякса"!»

Забегая вперед, должен сказать, что в чем-то он оказался пророком. Когда мы уже переехали в Москву, 22 мая 1996 года в финале Лиги чемпионов сезона 1995/96 встретились мой «Аякс» и Геворгов «Ювентус». В реальном вратаре туринцев Анджело Перуцци брат признал своего придуманного Малюку Ларчеджини. То, что «Юве» играл не в фиолетовом, а в синем, его еще больше обрадовало – это не то чтобы большая разница какая-то. На реальной эмблеме «Юве» был нарисован маленький бычок, но брат уверял, что это так неправильно нарисовали коня. Помню, перед телевизором в тот день сидели мы все вместе – я, брат, наш маленький Сейран-ахперь, Горгом-папа и Бела-мама, – и все настолько были потрясены заряженностью Геворга-ахпера, что все, даже я, болели в тот день за «Ювентус». Годом ранее «Аякс» уже взял этот кубок, обыграв «Милан», поэтому мне было не так принципиально. В той игре в серии послематчевых пенальти клуб моего брата обыграл мою любимую команду.