15 августа 1992 года мы всем бомбоубежищем отпраздновали с неведомыми доселе бананами день рождения Белы-мамы. Ей исполнилось 33 года, и каждый принес кто что. Кто-то вытащил откуда-то дорогущие золотые столовые приборы, которые после ужина подарил маме. Кто-то не пожалел единственного оставшегося у него в селе барашка. Кто-то принес старое платье Chanel, которое тут же было перешито под именинницу. Сама мама из скромности до сих пор отказывается говорить, почему люди к ней так хорошо относились и сделали ей настоящий день рождения, но ее подруга Лариса поделилась со мной мыслью: «Твой отец иногда напивался в дикие слюни и садился поговорить со мной о твоей маме. Он многое говорил – что она прекрасна, например, а он ее не заслуживает. Но в этих его пьяных бреднях была одна важная мысль: он говорил, что в твоей маме есть "серьезная женственность". Сама я до конца так и не поняла, что Горгом имеет в виду, но, думаю, что это такая основательная и отзывчивая включенность в жизнь семьи, подружек и остального окружения, но при этом сохранение дистанции, когда она никого не впускала в свою. Твоя мама была именно серьезно женственной. Она, например, слышала, что кто-то ищет зимние вещи, и помогала им тайно. Эти люди ведь, как все армяне, не могли напрямую попросить о помощи. Тогда твоя мама узнавала, что требуется нуждающимся людям и у кого есть такие вещи. Так она, не унижая никого, не ущемляя ничьей гордости, помогала всем вокруг. В этом и была ее гениальность, именно это твой отец, думаю, и называл "серьезной женственностью" – что она как бы не вмешивается напрямую ни во что, но при этом всем помогает».

И той же ночью случилось то, чего так сильно не хотел мой отец и чего так сильно желала моя мать: снаряд установки «Град» разнес в пух и прах всю левую часть первого подъезда дома, где у нас была квартира. Это произошло ночью, и первыми руины здания увидели мы с Горгомом-папой, когда вышли искать раненых. Когда отец посветил фонариком, я увидел развороченную птичью клетку и вспомнил о семилетнем Вазгене, который, живя в бомбоубежище, ныл, что его попугай Додо остался дома. И тут я сказал отцу, что Вазгена никто не сможет утешить. Горгом-папа, не показывая грусти, попросил, чтобы я, когда вернемся в бомбоубежище, первым подошел к Вазгену и сказал, что мы видели, как его Додо улетел в сторону Хуступа. Я как мог пытался отмазаться, чтобы не общаться с Вазгеном, потому что он был нытиком и трусом, но отец приказал: «Сделай все, чтобы он не заплакал, и попытайся его развлечь. Он семилетний дурачок, покажи какую-нибудь веселую игру, так он сразу забудет о своем попугае».

Когда мы вернулись в бомбоубежище, Горгом-папа пошел поговорить с Белой-мамой, а меня направил за шторку, где обитала семья наших соседей, так что я не присутствовал при разговоре родителей. Но Геворг-ахперь потом рассказал, что то, каким образом был разрушен дом, стало предметом долгих дискуссий между ними. Дело в том, что бомба, конечно, попала в наше здание, и здесь правда была на стороне Белы-мамы, потребовавшей собрать вещички и, как Горгом-папа обещал, уехать в Москву. Но правда была и на стороне Горгома-папы, настаивавшего на том, что бомба снесла здание аккурат по стене, за которой находилась наша квартира, и единственным ущербом, который нам был нанесен, стала дверь, которую выбило ударной волной, а соседскую коробку с хрусталем выбросило к нам в прихожую, так что обещание свое он не нарушил: дом, да, разрушен, но квартира наша цела. Сказав это твердым голосом, он оставил рыдающую мать с моим младшим братом и вышел в коридор, где мы с ним опять столкнулись.

Сам я, пока родители разговаривали, убеждал Вазгена, что с его попугаем все в порядке. Я думал, что зайду к нему и скажу, как Горгом-папа и просил, что его Додо жив-здоров и улетел к Хуступу, но Вазген просто так меня не отпустил – полез с расспросами, быстро ли он улетел, не попала ли в него другая бомба, пока он летел, взял ли он с собой какой-то еды в лапках, «потому что сам он еду себе добывать не умеет». Понимая, что лучше соврать, я сказал даже больше: что Додо летел в сторону Хуступа, но потом, видимо, подумав, что еду в горах он себе не добудет, свернул и полетел в сторону универсама, рядом с рестораном «Ско», где его накормили. И когда я уже выходил из его комнаты, Вазген попросил меня в следующий раз, когда я выйду в город, взять его с собой, чтобы он поискал своего Додо, «потому что он так много ест, что в ресторане скоро кончится еда». Понимая, что и так соврал больше нужного, я пообещал ему это и вышел в коридор, где встретился с Горгомом-папой.

«Соврал? – спросил меня отец, и я кивнул. – Вот и я соврал, – грустно сказал он, крепко обнял меня и добавил еще на ухо: – Вынесет твоя душа это вранье?» Я продолжал кивать уже ему в плечо. В слезах и смеховой истерике отец успел добавить: «Непонятно, как теперь с такой душой готовить яичницу». Пока нас обоих трясло, вышел Геворг-ахперь, который обнял уже нас обоих и тут же спросил: «А мы что, правда уедем из Капана?» Тогда отец посадил меня на одно колено, а брата – на другое и спросил нас: «А вы хотите, чтобы мы уехали?» Геворг-ахперь тут же выпалил: «Нет, я никуда уезжать не хочу», и тогда они посмотрели на меня. Я растерялся и поэтому спросил: «А как мама хочет?» – на что отец ответил: «Какая разница, что хочет мама, сам ты как хочешь?» Понимая, что вопрос задан с подвохом, ведь отец впервые обратился ко мне как к мужчине, я задумался: раз оба мужика в нашей семье уже решили никуда не уезжать, то, если я скажу, что хочу уехать, это будет решением девочки. Поэтому я сказал, что тоже не хочу никуда уезжать, но и не хочу, чтобы мама себя плохо чувствовала. Горгом-папа снова нас крепко обнял и сказал: «Бомба в одно место два раза не падает, а ваша мама, обещаю, будет счастлива», – он нас обнял, и я почувствовал, что теперь-то мы сила и что отец не держит на нас злости за недавний инцидент. Он сам, как будто бы прочитав мои мысли, сказал: «И простите меня, что я неделю назад хотел вам отрезать руки».

История с тем, как отец хотел отрезать нам руки, произошла на самом деле за две недели до дня рождения Белы-мамы. В тот день я и Геворг-ахперь целый день гуляли по разбомбленному Капану и решили зайти в видеопрокат, чтобы взять еще кассет. Порыскав по полкам и убедившись, что все фильмы, лежащие в открытом доступе, уже пересмотрены, мы вскрыли тумбочку под кассовым аппаратом. Там тоже оказались видеокассеты, но не боевики или ужастики, а порно. Сейчас уже сложно вспомнить, что руководило мной и братом, но, прямо на месте поставив одну из кассет, мы стали соревноваться в онанизме: кто с какого касания кончит, кто быстрее кончит, кто сколько раз кончит за час, кто быстрее кончит сидя, стоя, стоя на голове, правой или левой рукой, деревянным обрубком, трением об стену, силой мысли, тыры-пыры – мы кончали раз по пятьдесят за день. Мы провели целую неделю, мастурбируя друг перед другом и ни капли не стесняясь этого – для нас это был спорт, новое увлечение в период войны, добавляющее хорошее настроение. Помню, мы даже как-то специально забрались на дерево, чтобы свеситься, ухватившись ногами за ствол, головой вниз и быстро подрочить на скорость, – я тогда выиграл, но у меня от оргазма закружилась голова и я грохнулся на землю, а придя в себя, тут же повторил опыт, используя для трения корень, торчащий из-под дерева. И вот однажды, уже в бомбоубежище, Геворг-ахперь предложил еще одну возможность подрочить на скорость – сидя в позе лотоса. За этим занятием нас и застал Горгом-папа, зайдя неожиданно в комнату. Он рассвирепел, тут же дал нам по оплеухе, потом схватил наши запястья, положил на стол, достал откуда-то из-под стола тесак, замахнулся и крикнул: «Я запрещаю, понятно?!» Мы с братом, охреневшие и со спущенными штанами, не успели даже понять, в чем дело, но отец продолжил: «Нельзя этим заниматься! Если я еще раз такое увижу, то вам руки отрублю, понятно?!» Я тут же в слезы и умолять: «Больше не буду, обещаю, больше никогда не буду!» – «А ты? – обратился Горгом-папа к Геворгу-ахперю. – Ты обещаешь?!» – на что брат посмотрел отцу в глаза и сказал: «А я буду! Мне нравится!» Отец, все еще одной рукой держа наши руки на столе, повыше поднял тесак: «Тогда я отрублю вам руки!» – «Отрубай, у меня еще одна есть!» Отец схватил и его левую руку и присоединил к нашим двум правым: «А теперь что ты скажешь?!» – «Отрубай! – не унимался брат. – Я об стену могу это делать!» Горгом-папа замахнулся тесаком, я испугался и резко вырвал свою руку из-под руки отца, а Геворг-ахперь, продолжая в упор смотреть на него, кричал: «Я и об стену могу!», но отец повернулся к нам спиной, бросил в стену тесак, который вонзился туда наполовину, сказал: «Если еще раз увижу такое, то я вас убью!» – и вышел из комнаты. Для меня итогом этой истории стало то, что до смерти Горгома-папы я больше ни разу не подрочил, у меня постоянно было огромное желание это сделать, но преследовал страх, что отец может меня застать и действительно убить. А вот с Геворгом-ахперем мы разругались: я не смог его отговорить, поэтому он, послав и меня, дрочил в самых темных закоулках бомбоубежища. И даже несмотря на то, что неделю спустя после этого случая, в день рождения Белы-мамы, отец извинился перед нами, я продолжал его бояться, а страх быть застуканным еще больше усилился: такая его резкая смена настроения еще больше напрягла.

Поэтому наутро после того, как в наш дом попала бомба, я, чтобы показать отцу, что не просто так согласился оставаться в Капане, был рядом с ним. Но все мои планы спутал Вазген: он ходил хвостом и просил отправиться на улицу, чтобы поискать Додо, – я сопротивлялся и в какой-то момент даже был уверен, что он от меня отстал. Но однажды он все-таки увязался со мной и Геворгом-ахперем, когда мы снова вышли в город, чтобы покататься на сломанных каруселях-лодках.

Городской парк отдыха во время войны был самым безлюдным местом – там нечего было искать и ловить, поэтому люди в нем не появлялись. Мы же с братом ходили туда сначала, чтобы тырить кассеты в видеопрокате, а потом у нас появилась другая забава – покоцанные лодки-карусели, катаясь на которых, мы пытались сломать заглушку-предохранитель наверху и сделать «солнышко». И вот когда мы уже подошли к этому аттракциону, откуда-то прибежал Вазген и начал умолять, чтобы я пошел с ним и показал, куда прилетел его Додо. Делать было нечего, нужно было дальше дурить малыша, поэтому мы прогулялись до ресторана «Ско». Там мы внимательно осмотрели деревья, а листья на них, как сейчас помню, были разноцветные, поэтому за любой веткой Вазгену чудился его попугай. Так его и не найдя, мы пошли обратно к каруселям, и по пути Геворг-ахперь сунул Вазгену в руки несколько порнокассет, которые он, после отцовского случая с тесаком, тайно носил с собой. Подошли к лодке. Мы с братом забрались на ее края, Вазген положил кассеты и продолжил озираться по сторонам в поисках Додо. Мы потихоньку раскачали лодку и уже через минуту остервенело били балками по заглушке. В какой-то момент этот предохранитель расшатался, и мы стали сильнее качать. Вазген спросил снизу, не видно ли нам с верхотуры его попугая. Его глупый вопрос нас еще больше раздухарил. Мы заорали «Че-э-э!» («Нет!»), и, когда уже почти разломали предохранитель и должны были сделать оборот в 360 градусов, я, находясь в дикой эйфории, крикнул: «Поберегись!» – и через мгновение увидел, как внизу Вазген, услышав мой клич, нагнулся, чтобы поднять вверенные ему Геворгом-ахперем видеокассеты. И тут острие края лодки, на котором стоял мой брат, врезалось Вазгену под подбородок, подняло его на самый верх, его тело в воздухе попало под дно, а на обратном ходу – между лодочным днищем и подложкой. Нас с ужасной силой тряхнуло так, что я стукнулся лбом о балку, соединяющую лодку с верхней перекладиной, а Геворг-ахперь и вовсе вылетел с качелей. Еще через секунду мы увидели, что все в крови, а тело Вазгена в разрезанном виде лежит под лодкой. Мне стало дурно, я побежал к зданию видеопроката, сел и начал глубоко и часто дышать. Потом заметил, что Геворг-ахперь быстрым шагом, прихватив с собой кассеты, идет в сторону бомбоубежища. Я его окликнул, прибежал к нему и спросил: «Что будем делать?» – «А что мы должны делать? Мы пойдем и все расскажем папе». И тут я упал на землю, схватил обеими руками ногу брата и стал просить: «Пожалуйста, не надо, мы ведь убили его, нас ведь тоже убьют!» – «Папа тоже убил человека, и ничего ему за это не сделали. Надо будет, тоже уйдем в партизаны, и нас потом позовут обратно!» – «Нет, пожалуйста, не надо никому ничего рассказывать!» – продолжал орать я, и слезы рекой текли по лицу. Брат же, волоча меня по земле, продолжал: «А что ты скажешь его родителям?» – «Буду молчать! Если они узнают об этом, они будут несчастными! А когда люди несчастные, они ведут себя неправильно!» – нес я бред, переиначивая все. «Как ты себе это представляешь?! Что мы сделаем?!» – орал на меня младший брат, а я отвечал: «Ничего не сделаем, мы просто будем молчать». – «Молчать – значит врать!» – «Моя душа в состоянии вынести это вранье!» – ответил я на этот раз словами Горгома-папы. Брат остановился, посмотрел на меня сверху вниз, а я продолжал бубнить: «Пожалуйста, ну пожалуйста, давай никому ничего не скажем! Ну пожалуйста, умоляю тебя!» – «И что, твоя душа вынесет это вранье?» – «Да, вынесет!» – «И твоя душа вынесет вранье, которое будет на моей душе?» Всей глубины вопроса я так и не понял, но все равно сказал: «Да, вынесет! Только давай никому ничего не говорить!» Геворг-ахперь сел рядом со мной и сказал: «Мы никому ничего не скажем, но если кто-то у нас спросит, то отвечать будешь ты! И если что, я сам тогда буду считать, что Вазгена убил ты. Идет?» – «Да, хорошо, я его убил, не сдавай меня!»

Мы вернулись в бомбоубежище, сожгли окровавленную одежду, быстро умылись и спрятались в нашей комнате. Нас обоих трясло, казалось, что в любую секунду отец Вазгена или его мама ворвутся к нам в комнату и скажут: «Вы убили моего сына!» Так прошло несколько часов, потом началась шумиха, все ходили по коридору и спрашивали друг друга: «Вазгена не видели? Не знаете, где Вазген?» Геворг-ахперь каждые пять минут издевательски задавал мне один и тот же вопрос: «Ну что, все еще выносит твоя душа это вранье?! Нормально выносишь, все отлично?» – а я сидел, закрыв лицо руками, и молил Бога: «Господи, пожалуйста, устрой сейчас бомбежку и пусть одна из бомб упадет на эти лодочные карусели и все сотрет! Пожалуйста, Боже, пошли нам бомбы, пусть все разрушит, пусть ракета прямо на карусели упадет!» Сначала прибежала мама Вазгена, осмотрела нашу комнату, спросила, не видели ли мы ее сына. Геворг-ахперь, ничего не говоря, посмотрел на меня, я покачал головой: «Нет, не видели». Она, ничего не сказав, выбежала прочь, а брат еще раз сказал зло: «А ничего душа твоя выносит», но я ему не ответил, иначе бы сорвался, поэтому продолжил просить у Бога послать массированную атаку.

Вечером бомбежка действительно началась, и Бела-мама пришла нас обнять, как она это всегда делала. Подозревая неладное, она спросила, почему мы так трясемся. Я тогда соврал еще раз: «Наш дом снесло, и я хочу уехать из Капана!» Геворг-ахперь, понимая, что мое желание уехать продиктовано тем, что я хочу скрыться от всех из-за смерти Вазгена, возразил: «Мы с отцом уезжать не хотим. А у Гарика просто на душе много всего, чего он вынести не может». К счастью, Бела-мама обратила внимание не на слова Геворга-ахперя, а на мои, найдя во мне единомышленника, готового ее поддержать. Вечером пришел Горгом-папа, и мать снова завела разговор об отъезде. Это было спасением для меня, нас уже было два на два, двое – за уехать, двое – за остаться. И главное: никто не говорил о Вазгене еще день, потом еще один, за это время я успокоился и, когда меня еще несколько раз его родители спросили, не видел ли их сына, я, будучи уверенным, что душа моя теперь вынесет все, отвечал надменно: «Не знаю, может, попугая своего ищет».