Месяца два Горгом-папа сидел над обрывом, отстреливая азербайджанцев, пока ему не сообщили, что суд в бомбоубежище без его участия прошел. На этом импровизированном цирке его все же признали невиновным, поэтому отец вскоре вернулся, но ко всем относился подчеркнуто снисходительно. Отращенную за время партизанства бороду стричь отказался, более того – отказался помогать людям в подвале, он только после каждой бомбежки выбирался на улицу, чтобы найти раненых и помочь им. На эти ночные вылазки он брал меня или Геворга-ахперя.

Мы находили какого-нибудь несчастного, лежавшего на земле, Горгом-папа брал его на плечи, а я или брат несли его обувь. Так я стал появляться на первом уровне бомбоубежища, где было сформировано больничное отделение. Раненых было не счесть: тут были и головы с треснувшими черепами, не разваливающимися только потому, что в волосах запеклась кровь, были руки, на которых сплавились и слиплись ногти с пальцами, были уши, свисающие как серьги, рты с огромными губами и отсутствием всего остального, были тела, испещренные пластинками, если мой мозг не врет и правильно помнит, ярко-голубого цвета. Что мой мозг точно не помнит, так это самих лиц раненых – в сознании отложились только раны и исковерканные части. Из этой, как бы хирургической части больницы Горгом-папа нас выгонял в холл, где непрестанно что-то мельтешило, все наступали друг другу на ноги и толкались.

Геворг-ахперь быстро нашел себе объект для издевательств и веселухи – им стала ослепшая от взрывной волны девушка, иногда выходившая из комнаты, в которой ее содержали. Она, бывшая медсестра, хотела помочь, но лучше бы этого не делала: ее попытки поучаствовать в элементарном мытье хирургических инструментов оборачивались то мелкой раной, то тем, что она роняла, скажем, скальпель и начинала реветь, что от нее нет толку. Масла в огонь подливал Геворг-ахперь, взявший в привычку шептать ей, что кому-то там в дальнем углу срочно нужна помощь, – девушка срывалась с места, бежала туда, снося по пути пациентов и койки. Еще он сам любил поиграть в слепого с другими детьми: кто-нибудь, кому завязывали глаза, должен был на ощупь совершить действие – помыть посуду, зашнуровать ботинки, порезать яблоко. И все это происходило под хохот, когда, справившись с заданием, Геворг-ахперь, не снимая повязки, вскакивал с места и, якобы поспешив кому-нибудь на помощь, ударялся о стену и падал.

Меня однажды кто-то толкнул на первом уровне так, что я, пролетев через занавешенное одеяло, очутился в полутемной комнате со свечами, где стояло несколько коек. Я с ходу врезался в одну из них, из-за чего услышал сдавленный всхлип. Осмотревшись, обнаружил, что на одной из коек лежит старая женщина, у которой не оказалось правой руки, а лицо, включая глаза, все было в бинтах. «Осторожно, пожалуйста», – сказал она протяжно сквозь перевязки, и я понял, что она – та самая, которая обнимала труп своего мужа. «Простите», – ответил я как будто не своим голосом, боясь почему-то, что она меня узнает. «Я умираю», – сказала она. «Простите», – снова ответил я, не найдя ничего лучше. «У меня никого не осталось», – продолжила она. Я хотел было еще раз сказать «простите», но спохватился и промолчал. «Как тебя зовут?» – спросил она. «Гарегин». – «А меня Армине». – «Приятно познакомиться», – соврал я. «Сколько тебе лет?» – «Десять», – соврал я снова. «С тобой все в порядке?» – «Да», – столько я не врал еще никогда в жизни. «Все твои родственники живы?» – «Да». – «Гарегин, значит?» – «Ну да». – «Это твой отец – Горгом?» – «Да». – «Очень хороший человек». – «Спасибо». – «Передавай ему привет». – «Хорошо», – сказал я и не двинулся с места, опять не хотелось никуда уходить. «Ну а теперь иди». Я подождал, что она еще что-нибудь скажет, но только мухи жужжали над ее повязкой. Я ушел, а на следующий день вернулся: «А вам ничего не нужно?» – начал я фальцетом как вчера. «Да умереть бы уже поскорее». Тут я не выдержал, откашлялся и сказал твердо: «Я вас знаю». – «Вижу, что знаешь». – «У вас повязки на лице, вы ничего не видите». – «Я вижу ушами, но ты меня не бойся». Мне понадобилось время, чтобы обдумать сказанное и ответить ей: «Почему вы живая?» – «Я пошла тогда искать помощь», – сказала она. «Простите», – ответил я, понимая, что заставил ее оправдываться. Повисла пауза, после которой она опять сказала: «Умереть бы уже скорее». – «Может, мороженого лучше или молока?» – «Лучше умереть». – «А чего вы тогда?..» – «В смысле, чего жду?» – «Ну да». – «Боюсь я. Не смерти боюсь, а вот думаю: умру я без руки и что тогда – буду на небесах без руки с любимым ходить?» Опять пауза и опять она: «Дома был такой запах, что я не могла там больше находиться». – «Понимаю». – «Давай я умру, а ты мне руку приложишь?» – «Где же я ее возьму?» – «Так ты мне что угодно приложи, Бог там не разбирается, он увидит, что вроде как рука, и поставит галочку, что рука есть, две штуки вот». – «Ну хорошо», – ответил я и стал судорожно осматриваться вокруг в поисках чего-либо, что было бы похоже на руку – и тут же увидел швабру в углу. «Швабра годится?» – «Швабра годится», – сказала она. Я взял эту деревяшку, подошел к Армине справа и приставил ее к плечу. «Да ты сильней приставь, чтобы никто не сомневался!» – прокричала она, а сама губами просунула бинты себе в рот и замычала в страданиях. Я что есть силы, закрыв глаза, давил шваброй, и так продолжалось, кажется, целую вечность, хотя на самом деле – минуту, максимум две, пока она не замолчала. И я только тогда заметил, что у меня по всему телу идет судорога, а по лицу текут реки слез, и ни то ни другое невозможно остановить. Пытаясь справиться, я обнял ее тело и сжал его, пока меня не начало чуть-чуть отпускать. Отрываясь от трупа Армине, я случайно положил руку туда, где, по идее, должны были быть ее ноги, но и их там не было. Отдернув одеяло, я увидел, что они по колено ампутированы, мне стало дурно, и я упал без сознания.

В себя я пришел уже в нашей комнате на втором уровне бомбоубежища, где Бела-мама сидела рядом со мной. И зарыдал, уверяя ее, что я убивать не хотел, что Армине сама попросила и что невозможно жить без швабры на небесах. Бела-мама как могла меня утешала, говорила, что я не виноват, что она лежала там, куда люди ложатся, чтобы умереть спокойно, что медсестры отвлеклись, поэтому не заметили меня, а я Армине даже помог, но рассказывать об этом никому не нужно. «Вон, Горгом-папа был против насильника, а его за это осудили, а ты помог человеку – и тебе могут сказать, что ты неправ. Когда люди в истерике, они всех винят, а про благородные вещи нужно рассказывать, когда все спокойны и сыты».

С этого дня я стал всего бояться и еще сильнее заикаться, поэтому Бела-мама не отходила от меня ни на шаг, вдалбливая обычные человеческие истины, из которых запомнилась больше всего одна: «Тот, кто ведет себя неправильно, скорее всего, несчастен». Эта фраза для меня стала символом жизни, она подходила подо все: «папа пьет – он несчастен», «Армине покончила с собой – она была несчастна», «Геворг-ахперь мучает слепых – он несчастен», «Ско бросил Жасмен – он несчастен». Все в моем почти десятилетнем мозгу сходилось в одну эту точку, я был зомбирован этой идеей, я думал, что всех можно за все простить, потому что они несчастны.

Как-то я спросил маму, правда ли, что, если ты несчастен, тебе многое простительно. «Если твое несчастье не делает несчастным других, то да, – ответила Бела-мама и достала из-под пианино пачку писем, перевязанных резинкой. – Вот это – просто несчастные люди». Это были письма со всех концов света – из Сан-Франциско и Нью-Йорка, Парижа и Лондона, Болгарии и Норвегии, Тель-Авива и Дубаи – любовные, написанные моей матери от воздыхателей, которые – кто уехав до войны, кто во время – писали, что любят ее с младенчества (с детского сада, с села, со школы, тыры-пыры) и готовы помочь, спасти ее и жениться на ней. Некоторые из них писали, что готовы усыновить меня и Геворга-ахперя, кто-то писал, что ему даже больше и детей не нужно, нас с братом достаточно, а кто-то – мать категорически отказывается кого-то из них называть по имени – предлагал кучу денег, безопасность, дом, машины, лишь бы уснуть с ней рядом, лишь бы потом забыть ее.

Об этом я уже сам прочитал, когда через несколько дней прибежал в квартиру за ними. Только когда мы приехали в Москву, а я закончил университет, мама рассказала, что в те времена многие приезжали из разных городов мира в бомбоубежище, но она посылала их в мягкой форме куда подальше, а некоторые даже нарывались на Горгома-папу. «Твой отец – мой первый и единственный мужчина. Я, конечно, много глупостей наговорила в жизни и что-то даже глупое могла сделать, шла против принципов, нарушала закон, но это правило я никогда не нарушала: нельзя предавать любимых». – «А иначе что?» – «А иначе будешь несчастен».