У живущей по соседству с нами семьи моей одноклассницы Шушан всегда были проблемы: сначала сына забрали воевать, потом отец Шушан оказался не в силах нормализовать быт семьи, поэтому мама Шушан постоянно просила что-то у нас, поносила мужа, проклинала судьбу и чуть голову себе не разбивала о бетонный пол, распластываясь в попытках поблагодарить Бога за таких добрых людей на свете, как мои родители. Позже проблемы создала Шушан, взявшаяся учить мелкотню грамоте: она мешалась под ногами у взрослых, у которых были дела поважнее и не было никакого дела до образования детей. Кроме того, отец Шушан пил по-черному – с криками и разбирательствами потом по всему подвалу. Все и так жили в стесненных обстоятельствах, но на эту семью, казалось, свалились все тяготы мира – не проходило и дня, чтобы мама Шушан не заплакала; и постоянно им что-то было нужно: Шушан – ручки и тетрадки, ее маме – сковородка или блузка, отец находился в вечном поиске алкоголя. И соседи, конечно, уставали от причитаний и обещаний, что вот сейчас, скоро уже приедет сын с фронта и всем все возместит.

Но уже через пару недель после отправки на баррикады пришло оповещение, что сын погиб, что стало еще одной проблемой для остальных: нужно было устроить похороны, всех утешить, дать еще что-то сверху, чтобы они успокоились. Горгом-папа, устраивающий семьи в бомбоубежище, был убежден, что помогать нужно тем, кому это нужно и кто этого достоин, а семья Шушан сама создавала себе проблемы и в глазах жителей подвала стала бомжатской до непотребства, и от них не было никакого толку. На следующий день после похорон брата погибла и Шушан: как поговаривали, она, так и не добившись того, чтобы взрослые помогли ей собрать ученические принадлежности, побежала в школу и на обратном пути попала под бомбежку. Смерть дочери с ума свела маму Шушан, которая первым делом, узнав о ее гибели, бросилась на нескольких жителей бомбоубежища, обвинив их в черствости: не выполнив простую просьбу ее дочки, все оказались виноваты в том, что произошло. Ее, как мог, пытался угомонить муж, который в эти дни стал даже смирнее, но и его старания оказались напрасными: через три-четыре дня после смерти Шушан умерла и ее мама – ее ночью хватил сердечный приступ, – и их похоронили в один день рядом с камнем их брата и сына. В день двойных похорон из бомбоубежища исчез отец Шушан, и многие думали, что он с горя напился или покончил с собой.

Каково же было мое и Геворга-ахперя удивление, когда однажды, зайдя к Ско, мы увидели, что отец Шушан, сняв с себя штаны, сидит голый на раскладушке в комнате и ласкает обнаженную девочку Аллу. «Фу!» – крикнули мы и побежали доложить об этом Беле-маме. Она спокойно выслушала и отправилась с нами на верхний уровень, не заглянув за штору. Через минуту сверху прибежал Горгом-папа, вломился в комнату Ско и стал колотить отца Шушан. Мы оторвались от Белы-мамы и тоже побежали вниз. Через пару мгновений выбежал отец Шушан и понесся по лестнице на верхний этаж. За ним следовал мой отец – и они ненадолго скрылись из виду, после чего на наш этаж упал отец Шушан, сделал выдох и умер. Оказалось, что Горгом-папа, пытаясь схватить его на верхнем этаже, поскользнулся и ударился головой о его ногу, тот потерял равновесие и упал в лестничный пролет.

Выяснилось, что Алла была сладкоежкой и подворовывала конфеты на продовольственном складе, где ее и застал отец Шушан, ночевавший в нежилых помещениях подвала. Он сам наведывался на склад, чтобы найти алкоголь. Там он встретил Аллу и стал ее шантажировать. Как в тот же день со слезами на глазах призналась сама Алла, он пригрозил, что расскажет ее родителям, что она ворует, если она не покажет ему то, что между ног. Он ее раздевал и трогал, повторяя, что если она откажется, то ее родители поверят ему, а не ей, мелкой сладкоежке.

Всему бомбоубежищу было понятно, что Горгом-папа по неосторожности убил педофила, но злопыхатели настояли, чтобы было проведено следствие. Бела-мама рассказывает, что отец и так себе места не находил оттого, что убил человека, и то, что кто-то, оказывается, собирается его судить и помиловать, его взбесило. «Сыктирь!» – сказал Горгом-папа в пустоту, подражая Сати-тати. Поговорив с нашей мамой и обсудив, что ему в любом случае нужно побыть одному, чтобы прийти в себя после этого случая, Горгом-папа взял снайперскую винтовку и ушел партизанить в горы, где уже почти год функционировал отряд, укомплектованный его стараниями.

В городе к тому времени осталась пятая часть населения. У Горгома-папы началась депрессия, из которой никто не мог его вытащить. Его планы были зачеркнуты и отменены: люди возвращали боеприпасы, бросая их ему под ноги, все считали отца убийцей и не боялись высказывать ему это в лицо. Несколько раз на него нападали с арматурой, чтобы отомстить за смерть подростков, которых Горгом-папа завербовал в партизанский отряд, – и сам отец никогда не отбивался, поэтому с ним постоянно рядом были Ско и Титико, выступавшие телохранителями. Горгом-папа ходил с потерянным лицом, продолжал отстаивать свою точку зрения, что город ни в коем случае нельзя оставлять, но уже обреченно и будучи готовым, что завтра ему перестанут верить, – все уедут, а он останется защищать Капан в одиночку. Так что убийство отца Шушан стало для него поводом, чтобы скрыться от всех и обдумать, что делать дальше.

Раз в неделю-две наш бородатый отец, в молодости прошедший военную подготовку как снайпер, тайно возвращался в бомбоубежище, чтобы повидаться с нами и Белой-мамой. Матери он приносил белые грибы, найденные в горах, а перед нами с братом выкладывал прозрачный пакет с гильзами. На наш вечный вопрос «Пап, пап, сколько ты турок убил?» неизменно отвечал: «Сколько гильз, столько и убил». Гильз, надо сказать, было даже на глаз много, штук пятьдесят, и в моем воображении выстраивалась картина: целые отряды врагов торжественным маршем идут под дуло его винтовки, считая за честь умереть от его пуль.

Мне было достаточно и отцовских рассказов, но неугомонному Геворгу-ахперю непременно нужно было собственными глазами удостовериться, что Горгом-папа укладывает врагов пачками. Поэтому однажды, через пару часов после того, как отец снова ушел партизанить, брат уговорил меня совершить вылазку на боевую точку. В тот день с утра мы прекрасно себя вели перед Белой-мамой, после чего, как только началась очередная бомбардировка, сказали ей, что будем в кинозале смотреть с бабушками сериалы. Как только ракеты перестали падать, мы вышли на улицу и побежали в сторону нашего дома, где надеялись у моста или дороги найти кого-то, кто подскажет, где воюет наш отец.

На улице никого не оказалось, и Геворг-ахперь предложил забежать в ресторан «Ско». И тут нам прям сопутствовала удача: Горгом-папа еще не успел уехать на границу, а сидел вместе с Ско и обедал. Мы с братом скрылись за шторкой, дождавшись момента, когда друзья встанут проводить его. Они обнялись, а отец взял да и проговорился, что сильно задержался, а ведь его ждут в Нижин Анде. Мы дождались, пока Горгом-папа выйдет из ресторана, незаметно проскочили рядом с его друзьями, вышли на улицу и стали обдумывать, как бы нам тоже попасть в Нижин Анд.

Геворг-ахперь придумал, где можно надыбать велосипеды, но я предложил просто пойти в сторону этого села – и, может быть, кто-нибудь нам встретится, кто довезет. Как только мы вышли за пределы Капана, перед нами затарахтел мотоцикл с прицепом. Водителем был сельский рабочий, охотно согласившийся нас подвезти, потому что мы, чумазые, не стали отрицать, когда он сам сказал, что нам, видимо, нужно старикам там помочь.

В Нижин Анде было веселее. Село примерно из сорока домов находилось впритык к границе и, как мы с братом предполагали, должно было быть разбомбленным и разграбленным. Но в реальности там было так: куча грузовых машин, набитых ящиками с алкоголем, новые матрасы (такого качества, о котором мы в капанском бомбоубежище могли только мечтать), огромные банки с сухим молоком и упаковки окорочков – все это прямо на улице раздавалось жителям, выглядевшим самыми счастливыми людьми на свете. И еще помню: куча военных вокруг, но все без автоматов, в расстегнутой униформе ходят, смотрят на солнце и ковыряют ветками в зубах. Брат позже говорил: «Помнишь, как мы едем на этом тарантасе и я тебе такой: "Короче, заходим в село – и сразу по кустам и вперед гуськом"? А в реальности мы такие заходим, а там держать голову можно выше, чем где-то в городе, и жить можно так, как вообще нигде невозможно».

Нас за шкирку схватил какой-то солдат, потребовав скрыться подобру-поздорову. Геворг-ахперь не растерялся, спросив у него, где тут можно найти Горгома. Тот посмотрел на нас удивленно: «Это того мрачного партизана?» – «Мы его сыновья. И сам ты мрачный!» – ответил брат. «Так он ни с кем не говорит, только и слышно от него, как винтовка громыхает». – «Где его найти?» – «Так он сейчас далеко, там, на откосе сидит, участок держит». Видя наши горящие глаза и намерение сейчас же побежать к этому откосу и увидеть, как наш отец держит участок, солдат добавил: «Все это не по закону, ваш отец – дезертир и диверсант, мрачный партизан он, вносит смуту своим отрядом в политику, так нельзя!» Тут солдат, видимо, заметил, что мы начали хмуро на него поглядывать, поэтому закончил мысль: «Но тут одна дорога, сядьте вон там у перекрестка, где гаражи, мы вам дадим поесть-попить, дождетесь отца своего, он все равно этой дорогой возвращается в лагерь».

Мы, конечно, сели у гаражей и дождались, когда солдат вернулся к нам с двумя пакетами кефира и булками с маком. Но как только он отвлекся, мы, схватив выданное, побежали в сторону откоса. По дороге сбили дыхание, поэтому сели у хачкара (установленного, как позже мы узнаем от Белы-мамы, Горгомом-папой), съели все и пошли искать откос, на котором наш отец мог сидеть. Мы прошли вглубь леса, пробиваясь к основанию отвесной скалы, наверху которой, как заметил Геворг-ахперь, что-то двигалось. Мы долго, часа, наверное, два, сидели под этой скалой, ожидая, что сейчас произойдет еще одно движение. И тут неожиданно, буквально на секунду что-то сверкнуло и раздался выстрел (как позже окажется, засверкало обручальное кольцо на руке отца). Брат зашушукал, указывая наверх, где, как ему показалось, был виден край ствола винтовки и даже нос нашего отца. Я долго вглядывался и тоже со временем увидел все то, что описывал Геворг-ахперь, пока не раздался еще один выстрел и кольцо опять не засверкало. Мы с братом легли тогда под этим откосом и, изображая пальцами рук пистолеты, стреляли в Горгома-папу, который нас не видел, но примерно раз в двадцать минут совершал выстрел. Позже выяснится, что на самом деле отец не убил ни одного азербайджанца за все время своего партизанства – он всех старался поранить и вот в этом преуспел: «Где-то каждая третья-четвертая пуля сносила чью-то ногу или колено. Зачем мне кого-то убивать, чтобы грех на душу брать, да еще и все ночи до конца дней видеть лицо того, в кого я прицелился и убил? Вот и я думаю, что незачем», – говорил он Беле-маме.