На следующий день оскорбленный (настолько, что после эфира ушел встречать Новый год к дедушке Григорию) Геворг-хопарь уехал в Москву. До отъезда он зашел к Беле-маме в музыкальную школу, чтобы рассказать, как ему плохо живется: после августовского путча строительные бригады разбежались кто куда, ему пришлось обратиться за помощью к друзьям, которые создали компанию – «Концерн МАКС». (По одной версии, эта аббревиатура расшифровывалась как «монолитная архитектура, комплексное строительство», по другой – это были первые буквы имен членов семьи Самвела Цатуряна: детей – Мефистофель, Арий, Король – и его самого – Самвел; дядя называл эту компанию «Концерн МАРКС», потому что реальными делами в нем рулила жена Самвела Рита.) И чтобы достроить обещанный Горгому-папе дом в Малаховке, дядя согласился работать на университетского друга. Бела-мама выразила надежду, что братья обязательно еще помирятся, – да так дядя и уехал, сказав еще, что от него ушла первая жена Надя, от которой у него двое детей (Горгом-ахперь и Фаина-кхуйрик[44]), была почти что вторая жена Оля, но ее дочь (Настю-кхуйрик) он за свою никогда в жизни не признает («потому что зачала она ее, когда ко мне еще окончательно, понимаешь ли, в чем дело, не пришла, а от него – не ушла»), а сейчас он с некой Карине, которая беременна мальчиком, – и он так любит свою третью и, наконец-то, на радость Сати-тати, армянскую жену, что назовет сына Кареном.

А вот Горгому-папе было наплевать на проблемы старшего брата – утром первого января 1992 года он, как всегда, проснулся после полудня, разбудил меня, сделал нам яичницу, после чего взял меня с собой на, как сам выразился, «самую деловую встречу». Пока мы ехали, отец объяснил: он против того, чтобы люди уезжали из города, но едем мы в дом к городскому старейшине, который очень даже за то, чтобы люди из Капана уезжали, потому что он – «демократ». «У этих, кто хочет уехать, первый самолет в конце года сбили, и они хотят, чтобы теперь я помог людям уехать, но я не хочу. Я – против, он – за отъезды. Но он – городской старейшина, так что мы зайдем, приличия ради попьем чай, выслушаем, скажем свое "нет", ты как мой партнер, – подмигнул мне Горгом-папа, – добавишь что-то, например "Никогда этому не бывать", мы спокойно встанем из-за стола и пойдем. Все останутся при своих, никто не будет обижен». Помню, как я, воодушевленный и восторженный, всю дорогу репетировал в боковом зеркале машины, как встану и скажу свое решительное «Никогда этому не бывать». Когда приехали на место, мне уже казалось, что я довел эту фразу до кинематографического совершенства, прибавив еще перенос спички во рту из одного уголка губ в другой с характерным наглым причмокиванием.

Когда мы зашли в дом, выяснилось, что в гостиной сидит еще и Сардар. О нем нужно рассказать подробнее. И дополнительно уточнить, что всю информацию об этом человеке я взял из последней главы его книги «Великие армяне. Армяне великие». Всего книга состоит из пятидесяти глав, где Сардар выступает летописцем, прославляющим армянский народ, который, как выясняется из его 800-страничного труда, изобрел самые важные вещи на свете: письменность, животноводство, обувь, деньги, электричество, пенициллин, теорию относительности, атомную бомбу, фольгу, застежку-молнию, пенопласт и много чего еще. Главная идея его книги (цитирую): «Армяне, являясь изобретательным и, безусловно, гениальным народом, подарившим нам то, без чего невозможно представить сегодняшнюю планету Земля, по злому умыслу мирового заговора оказались в тени истории, порабощенные и преданные забвению. Основная причина – глобальное еврейское лобби. И моя цель – восстановить справедливость: назвать истинные имена и воздать почести».

Согласно Маркаряну, за Пинкусом, Будкером, Дассо, Теллером и прочими евреями стояли менее пробивные армяне, которых бросали на произвол судьбы или использовали их светлые головы за несопоставимо маленькую плату или вовсе ночлег. Книга вышла в 1983 году в армянском самиздате. На союзном уровне книга вызывала опасения, потому что для армянского самосознания она попадала точно в цель, а вот для советского человека была, конечно же, вредной, работая на возвеличивание только армянской нации. В сорока девяти главах Маркарян каждый раз находил безвестного армянина, стоявшего за спиной у известных евреев, присвоивших авторство прорывных изобретений в истории человечества. В последней, пятидесятой главе Сардар говорит о собственной скромной персоне, противопоставляя себя Льву Термену, который, согласно мнению армянского исследователя, сам ничего не придумал, присвоив себе его изобретения.

Начинается глава с того, что Сардара едва не расстреляли в революционные годы, но затем он получил работу в Физико-техническом институте, где познакомился с Терменом, который, будучи старше его на пару лет, все изобретения, сделанные в этой лаборатории, приписывал себе, убеждая коллег, что коллективное авторство невозможно защитить перед партией, где важны личные знакомства. В середине 20-х Сардар, сменив фамилию на Маркаров, оказался в кремлевском кабинете, где ему довелось пожать руку Ленину, – здесь Термен и вождь делали пассы руками вокруг антенны терменвокса, который якобы придумал сам Сардар. Им аккомпанировала на рояле секретарь Ленина Лидия Фотиева, с которой у Маркарова была недолгая, но пылкая связь. Та была старше его, быстро отшила, но устроила на работу в Кремле, где Сардар занимался вопросом оживления человека, и ему принадлежала идея заморозки тела Ленина, но в этом ему было отказано. Позже в Четвертом управлении штаба РККА, которое занималось разведкой, решили, что Сардар, оказавшись не у дел, мог бы поработать на благо отечества, и его отправили в Германию – наблюдать за работой над совершенным человеком. Воспользовавшись вылазкой за рубеж, Сардар вскоре, без согласия с линией партии, уехал в США к Термену, где тот, получив разрешение от советских властей, основал в Нью-Йорке фирму Teletouch, занимавшуюся производством терменвоксов. Нередко появлялись Эйнштейн (за которым стоял армянский серый кардинал), аккомпанировавший Термену на скрипке, и Чаплин (который якобы на четверть был армянином), у которого Сардар выцыганил трость. Сардар изобрел металлодетекторы, которые Термен представил американским властям и которые вскоре взяли в эксплуатацию в тюрьме «Алькатрас» и в хранилище золотого запаса Форт-Ноксе. Когда Маркарян попросил поставить на изобретении двойное авторство, Термен разозлился и выгнал его из лаборатории. Уходя, Сардар разобрал устройства в студии, которые использовались как прикрытие для встреч чекистов с агентурой, и вскоре Термена раскрыли как шпиона, но не сдали в тюрьму, а заставили работать и на американскую сторону. В середине 30-х годов Сардар вернулся и пошел на работу в службу безопасности Большого театра, где в один день лично, после выхода статьи «Сумбур вместо музыки», откачал Шостаковича, которого хватил сердечный приступ, и дал затрещину Мейерхольду, выпалившему в сердцах перед труппой, что готов придушить вождя.

Термен в то время женился на темнокожей балерине Лавинии Уильямс и прожил с ней несколько лет, но агенты советской разведки, прознав о двурушничестве, заставили его вернуться в СССР. Он приехал, так и не сумев привезти любимую Лавинию (ему сказали, что она приедет позже, но обманули). По приезде на Термена состряпали обвинение в причастности к фашистской организации и отправили на восемь лет в лагеря. Как описывается в книге, Сардар привлек Термена к организации убийства Кирова, но тот не смог справиться со своей частью плана. В это же время в «Правде» вышло очередное постановление о врагах народа и там значилось «С. Макаров» – так из-за корректорского пропуска одной буквы Сардар смог избежать кары судьбы: он знал, что попал в список врагов из-за давней связи с Фотиевой, эти отношения не нравились Сталину.

В День независимости США 4 июля 1945 года делегация советских пионеров торжественно вручила послу США в СССР Авереллу Гарриману красивое деревянное панно с изображением орла. Только через семь лет в этом подарке обнаружили непонятный металлический цилиндр с мембраной и штырьком в виде передатчика. На него из дома напротив направлялся высокочастотный импульс, через который можно было слушать разговоры в кабинете посла. За придуманное устройство «Буран» Термен в 1947 году был удостоен Сталинской премии первой степени, и в том же году его выпустили на свободу, – это, по словам Сардара, он сам переложил авторство изобретения на Термена, чтобы спасти его от тюрьмы. Выйдя на свободу, Термен попросил у чекистов о мести – так Сардар, пустившись в бега, оказался в Капане. В органах Термен проработал до середины 60-х, ничего не придумал в одиночестве, его отправили на пенсию, дав должность настройщика в Московской консерватории. Это же время, с середины 40-х по конец 50-х, Сардар пробыл в Капане, где обзавелся семьей, работал монтером на ламповом заводе и успел родить отца Офсаны, прежде чем нашел возможность вновь улететь в США.

Там Сардар, мстя Термену за реванш, имел тесные отношения с его женой-балериной. А узнав позднее, что тот спокойно занимается музыкой в Москве, инициировал статью в «Нью-Йорк Таймс», где говорилось о том, что Термен жив и здоров (в Штатах считали, что он умер в конце 30-х). Руководство консерватории испугалось внимания к своему сотруднику, выгнало Термена, а его разработки отправили на свалку. Тогда же Термену впервые за тридцать лет написала Лавиния (в Союзе у Термена были другая жена и две дочери). Шифровкой в этой любовной переписке (продолжавшейся до начала 90-х, пока Лавиния не умерла) Сардар передавал в СССР данные по компьютеру Apple II, на основе которых в начале 80-х в НИИ вычислительных комплексов начался выпуск персональных компьютеров «Агат».

На исходе советской власти Термен написал Сардару письмо с просьбой забыть все обиды и дать ему возможность выехать из страны. Великодушный Сардар, чувствуя власть над «ничтожеством», умолявшим его о пощаде, смилостивился и организовал тому турне – Термена приглашали с лекциями в Европу, а потом и в Стэнфордский университет. А Сардар, устав от одиночества и ощущая свою победу над Терменом, вернулся в Капан, где воссоединился с армянской женой. Здесь он и написал книгу об армянских изобретателях. А потом стал летописцем всех армян: он досматривал все зарубежные фильмы, чтобы, прочитав титры до конца, переписать в тетрадку каждого упомянутого в них армянина. Мало-мальски значимый армянин обязательно попадал в его каталог, который продолжал идею «Великих армян», – как доказательство того, что армянский народ порождает в общей массе только талантливых людей.

И вот в начале 1992 года Сардар, человек, пожавший некогда руку Эйнштейну и давший затрещину Мейерхольду, сидел с тростью Чаплина передо мной и Горгомом-папой и говорил: «В городе не осталось молодых людей, а в конце 1991-го сбили первый самолет, взлетающий в сторону границы с Азербайджаном. Горгом-бала, я понимаю, ты не хочешь, чтобы люди из города уезжали, но помоги мне. Я знаю, у тебя есть люди, которые сейчас в горах. Нам нужна их помощь. А ты можешь вписать свое имя в историю страны. Нужно перекопать гору рядом с аэропортом. До сих пор, объясняю, самолеты взлетали в сторону границы, но если мы перекопаем гору, под которой стоит аэропорт, то самолеты могут идти на посадку и взлетать с другой стороны – в облет границы и бомб. Прошу тебя, Горгом-бала, отзови партизан, выдай нам технику, помоги перекопать гору».

И вот я со спичкой во рту застыл в ожидании, когда Горгом-папа скажет «Нет», а я скажу свое «Никогда этому не бывать», перекину во рту спичку, встану и выйду вслед за отцом. А отец сидел и молчал, и я не знаю, о чем он думал: то ли о том, что если передвинуть гору, то через аэропорт можно организовать грузовые поставки овощей на юг России (был такой план); то ли о том, что Сардар все-таки пожал руки Ленину и Сталину и отказывать ему глупо; то ли о том, что если перекопать гору, то люди увидят, насколько он сам благороден, проникнутся к нему, и именно это убедит их остаться в городе; то ли о том, что сама идея перекопать гору – дикая и сделать это стоит хотя бы потому, что это может быть весело. Горгом-папа чуть-чуть подумал и сказал: «Хорошо», а я, готовый сказать «Никогда…», поперхнулся спичкой – и все взялись за меня.

Когда я пришел в себя, передо мной сидела самая красивая тогда девушка на свете – Анаит (дочка погибшего Григория и внучка погибшего Артура), а рядом с ней стояли все остальные – Горгом-папа, живой Григорий и Сардар. Как только все увидели, что я в порядке, то ушли обсуждать детали перекопки горы, а я остался с Анаит, мило шептавшей, что когда захлебываешься, то начинаешь заикаться, поэтому мне сейчас жизненно необходимо читать скороговорки. Так мы и сидели несколько часов вместе, выкрикивая «Тцавтце Тцатуры тцары тцырелись тциты тцыртец Тцавтце Тцатури тцетцракин» (перевод: «Дед Тцатурь загибал ветку, а в это время птица накакала ему за воротник») и пр.

Когда Горгом-папа все-таки наладил дело перекопки горы за аэропортом, мы с ним часто захаживали в дом к живому Григорию, и тут уже я читал Анаит «Легенды и мифы Древней Греции», а она мне «Муми-троллей». На мой вопрос, зачем люди выкапывают гору рядом с аэропортом, и Горгом-папа, и Сардар, и живой Григорий отвечали: «Ищут приданое, чтобы ты женился на Анаит». Я считал бы за счастье на ней жениться и без него, но, пока взрослые тянули время, мы с Анаит успели в ее комнате поцеловаться. А через несколько недель бомба угодила в их дом и в живых остался только один Григорий. В ту ночь, когда Горгом-папа сообщил, что Анаит умерла, я, чтобы не сойти с ума, сидел на краю кровати в своей комнате, шептал скороговорки и настолько занервничал, что возбудился и кончил.