Наше с братом поведение стало настолько неадекватным из-за войны, что Бела-мама твердила Горгому-папе, что нас надо вывезти в Москву. На что отец, занимающийся сдерживанием населения, вывел ее на улицу и показал молча, что наш дом все еще стоит нетронутый. С братом мы спали в одной кровати, и ему пришлось сносить мой онанизм, которым я занимался, лежа с ним под общим одеялом. Когда он просил прекратить эти дерганья, я отвечал, что не могу, потому что искусан комарами. Он отвечал, что в доме нет комаров, а я – что наоборот: он везунчик, а кусают только меня. Брат раздражался, накрывал голову подушкой и отворачивался. Еще я бегал по городу, чтобы где-то уединиться для рукоблудия, которым занимался по десять-пятнадцать раз в день. Геворг-ахперь, натыкаясь на меня, изображал, что его сейчас вырвет, и убегал прочь.

Горгом-папа поддержал инициативу Сардара по выкапыванию горы, расположенной впритык к местному аэропорту, – и были возобновлены гражданские перелеты в Ереван. Разумеется, большинство горожан не увидели за этим скрытого жеста: Горгом-папа-то думал, что все признают, что он благородно позволяет трусам, если они хотят, сейчас же сбежать из зоны боевых действий, но многие, чьи родственники, когда аэропорт был закрыт, уехали из города на машинах, рассказывали, что умысел моего отца был в другом – он хотел наладить грузовые перелеты, чтобы транспортировать местные бобовые в Таганрог, где у Геворга-хопара был Вруйр, заинтересованный в такой сделке. Всем было сподручнее уличить моего отца в лицемерии и предъявлять претензии в том, что он на войне пытается быть бизнесменом и гнусно зарабатывать.

Горгом-папа, который никогда не комментировал свои действия, а от каких-либо дебатов или упреков просто уходил, и на этот раз не стал никого ни в чем переубеждать – лишь попросил у всех прочих капанцев не скрывать лицемерно припрятанные еще со времен Спитакского землетрясения алюминиевые бочки с сухим молоком. Такая дерзость многих взбесила, но отец сам первым вынес из дома восемь таких бочек – это была гумпомощь из Европы, которая не предназначалась для Капана, но была некогда доставлена сюда по ошибке. Жители города, разумеется, проигнорировали мысль, что стоило бы тогда (в 1989 году) отправить груз по назначению, и до сих пор все стыдливо молчали об этом коллективном воровстве и наживе на чужом горе, потому что все же были в этом замешаны.

Более того, Горгом-папа каждую субботу собирал отцов города в ресторане «Ско» на вечеринки, где шампанское лилось рекой, а в секу проигрывались и выигрывались баснословные суммы. На одну из таких вечеринок Горгом-папа смог затащить Аркадия Андреасяна, легендарного игрока ереванского «Арарата», что было также призвано показать, что война не помеха для нормальной жизни. За приезд Андреасяна отцу пришлось выложить порядка тысячи рублей, но оно того стоило: великий футболист, выпивая и щупая местных девочек, подарил многим ощущение беззаботности и вселил в них какую-никакую надежду.

Капан, находящийся в горной чаше, никогда не был режимным городом или стратегически важным объектом – здесь не проходило важных торговых путей, и, кроме молибдена или урана, тут нечем было разжиться. Но люди, понимая, что Азербайджан вряд ли будет нас захватывать, тем не менее убегали из города пачками – уже к началу 1992 года десять тысяч работоспособных граждан (оставив престарелых родственников, не желавших привыкать к другой жизни) навсегда уехали, не поверив уговорам Горгома-папы и его единомышленников. Отъезд почти половины городского населения – это был сокрушительный удар для отца. Даже те, кто поначалу сами вызывались устроить из своих квартир военные склады, спустя какое-то время возвращали обратно все бутылки со взрывчаткой, «калаши» и патроны и уезжали. Они извинялись, говорили, что устали и не хотят жить в страхе, – и отец, понимающе и растерянно кивая, отпускал их с миром, говорил: «Ничего страшного, это твой выбор», а потом приходил домой, садился на кухне за стол, накрытый синим в клеточку коленкором, и, сжав в кулаках собственные волосы, протяжно стонал.

На помощь отцу пришел Сардар, зауважавший отца после раскопок горы. И пусть намерения у него были кардинально противоположные, он решил помочь Горгому-папе еще раз утвердить авторитет у жителей Капана и снять с себя все подозрения в желании нажиться на горе других. Дело в том, что по вопросу урана в городе была вражда двух мнений: одни считали, что, хотя Капан и так является промышленным городом, урановые месторождения нужно развивать, чтобы получить больше рабочих мест; другие же (в том числе и Горгом-папа) считали, что город должен развиваться за счет сельского хозяйства, а вот урановые руды – это ненужное внимание и их разработка может привести только к тому, что в город приедет много русских, которые займут эти рабочие места, что грозит только одним – в Капане, как и в Степанакерте во время землетрясения, откроется вытрезвитель, что вообще-то стыд и срам.

Решив пресечь урановые разработки, Горгом-папа и Сардар встретились с Катком, главным идеологом этого начинания, но тот прикинулся шлангом и факт переговоров с дирекцией молибденовых шахт отрицал. Плечами пожимала и дирекция, поклявшаяся всем армянским молибденом, что ни за что не позволит такому ужасу состояться. Тогда на помощь пришел Ско, который, как оказалось, в своем ресторане организовал систему аудио– и видеонаблюдения. И буквально через несколько часов после отъезда Андреасяна Каток был замечен в ресторане «Ско» с подозрительными людьми. Речь шла о погрузке нескольких тысяч тонн щебня, который планировалось транспортировать в окрестности Еревана, – и оформить сделку должна была дирекция молибденовой шахты. Ребята-с-моста нашли самого щуплого среди переговорщиков, и, чтобы разговорить парня, Горгом-папа потихоньку прижигал его утюгом. Тот раскололся, но уверял, что речь идет лишь об огромной скидке по транспортировке щебня, а про уран он ничего не знает. Видя, что дело попахивает расхищением районного бюджета, Горгом-папа, держа утюг над головой этого посредника, заставил того позвонить в дирекцию молибденовых шахт: тем людям этот несчастный должен был сообщить о том, как продвигаются переговоры с Катком по поводу щебня. Во время этого телефонного разговора почти никто ничего не понимал – мало того, что сама сделка была мутной, так и лексика, и профессиональные термины были слабо поняты: Ско помнит, что они долго не могли договориться о какой-то «лещадности», «фракции» и переводе коэффициентов. Неожиданно директор молибденовой шахты спросил у посредника, готовы ли у Катка условия соглашения по урану, наступила пауза, связь пришлось оборвать.

Ситуация осложнялась еще и тем, что посредник плакал: если Каток узнает, что он с ними общается, то уроет и его, и его детей. Подставлять дальше бедолагу отец не захотел, поэтому велел Ско, который славился тем, что умел менять голоса и чревовещать, позвонить на шахту и вытянуть из директора больше информации – проблемой оставалась терминология, и поэтому всю ночь Ско листал книжки, чтобы понять, чем лещадность отличается от фракции, а утром следующего дня он и Горгом-папа встретились у нас дома, чтобы позвонить в дирекцию шахты и записать хоть что-нибудь компрометирующее. Для записи разговора отец использовал магнитофон, подаренный Геворгу-ахперю, и кассету, которая находилась в деке. Держа посредника рядом и на ходу консультируясь с ним, Ско, говоря не своим голосом, смог выбить из директора всю подноготную: оказалось, что щебень, предназначенный для местных нужд, он отдавал за бесценок на сторону и деньги забирал себе, а вот про уран он ничего не сказал.

Взяв с собой магнитофон и кассету, ребята-с-моста поехали в Ленгрупу, зашли в кабинет к директору и включили запись. Затем отец сказал, что если эту запись отдать в милицию, то тому впаяют как минимум пятнадцать лет тюрьмы за коррупцию, так что лучше сейчас же поведать о том, что он собирался сделать с ураном. Испугавшись, директор рассказал, что Каток и его соратники планировали через левую фирму приватизировать государственные шахты, а имея такие ресурсы, начать со временем разработку урановых руд.

Отец вышел на Катка, и этот вор в законе, понимая, что возможна буча вокруг шахт как на общественном уровне, так и на правоохранительном, предложил ему половину в доле будущего предприятия. Горгом-папа отказался от олигархических перспектив. Более того, явно блефуя, он пригрозил Катку, что если еще раз услышит о том, что тот хочет разрабатывать в Капане уран, то отравит всю пищу в гостинице «Зангезур», напичкает взрывчаткой все местные такси, и шлюхи Катку будут попадаться только сифилитичные. Каток, покрутив пальцем у виска и сказав на прощание, что рано или поздно уран в Капане будет разрабатываться, уехал. Вскоре коррупционную схему прикрыли, с должности сняли директора молибденовых шахт и про уран никто больше не заикался. Такой поворот событий обрадовал тех, кто остался в городе: ничего нового, военное положение, но это был знак того, что капанцы отстаивают интересы Капана.

Единственной глупостью, сделанной отцом, пока он разоблачал жуликов, было то, что кассета, на которую он записал переговоры между Ско и директором молибденовых шахт, оказалась той самой, на которую Геворг-ахперь записывал его ссоры с Белой-мамой. И когда брат обнаружил, что отец ее возвращать не хочет, то разозлился. «Он испортил одну мою кассету, тогда я испорчу все остальные!» – заявил Геворг-ахперь. И пока я читал книжки, брат круглосуточно сидел перед телевизором и, включив местный канал, записывал поверх отцовской аудиоколлекции, состоящей из всего мирового рока и популярных песен того времени, скучнейший бубнеж местного телевидения.