К зиме 1991/92-го я более-менее выздоровел, снял повязки и с головы, и с левой руки и снова отвечал на звонки по вопросам «психологической помощи». Звонящих было всего один-два в неделю (все-таки их пугал рык Горгома-папы), но те, кто дозванивались и попадали на меня, выговаривались вдоволь. Под рукой у меня всегда были две книжки – уже упомянутый путеводитель «Великие города мира» и черный том «Легенды и мифы Древней Греции».
Звонили разные люди: кто-то – чтобы послушать, как прекрасны города по всему миру; кто-то – чтобы выговориться, и от меня тогда требовалось молчаливое сочувствие (со временем я даже не произносил «угу», а лишь кивал на этой стороне провода, не подозревая, что моих кивков им не видно). Однажды позвонила женщина, которая сначала ругалась на Горгома-папу, а потом рассказала историю о своем погибшем муже, спасшем их дочь в коляске из-под обломков. Был еще маленький мальчик, потребовавший пулемет, чтобы уничтожить всех азербайджанцев, убивших его старшую сестру. Звонил дед, потерявший сына, а потом звонила его жена, чтобы сообщить, что и муж ее умер после очередной бомбардировки.
Тем, кто мне нравился, я давал наш другой номер – 2402, и тогда с ними можно было говорить хоть до ночи, пока Бела-мама не просила ложиться спать. Только в конце 1991 года я пошел в школу, а с начала 1992 года электричество начали давать с перебоями – утром с 7 до 9 и вечером с 6 до 8, все остальное время я сидел при свечах, читая «Легенды и мифы Древней Греции», а потом вставлял в разговоре с людьми, потерявшими близких, фразы оттуда. Например, какой-нибудь человек, еще не отойдя от шока, говорил, что ему в подъезде пришлось соскребать ошметки мозга своего соседа, так я обязательно комментировал: «Как Геракл в Авгиевых конюшнях». Или у кого-то перед домом разорвало трубу, из которой хлестала горячая вода, на что я отвечал: «Как если бы Аид с Посейдоном сошлись». Или кто-то говорил, что бежал со всех ног в бомбоубежище, а за ним бежала его жена, которую в итоге ранило осколком, что она сейчас оказалась в больнице, на это я говорил: «Не как Орфей, конечно, но хорошо, что только ранена». Люди у меня спрашивали: «Что, какой Пигмалион? какая Пандора? какой Аякс?» – а я рассказывал им краткую историю героев, за что меня называли умницей и прощались. Про Аякса я говорил много, потому что люди, бывало, звонили со сплетнями – рассказать о том, как кого-то оглушило взрывом, или что у кого-то произошел нервный срыв, или что кто-то бежал и со страху врезался в стол, – и когда они добавляли: «С ума сошел, словно с цепи сорвался», – я говорил: «Как Аякс, в безумии зарубивший быков за то, что ему не отдали доспехи Ахилла». Эти мои разговоры продолжались несколько месяцев.
В начале 1992 года Геворг-ахперь вновь взял меня на похороны животных. Оказалось, что без меня он не сжигал тела, а складывал их в разных ямах, чтобы сделать огромный костер. В один февральский день мы с ним собрали в центральном парке, который в тот день был безлюдным, огромную гору, метра в полтора высотой, – и все это были останки бездомных собак и кошек. Было холодно, поэтому брат не пожалел солярки, вылил целую канистру и поджег. Поднялась дикая вонь, и я отошел подальше, а брат, найдя какую-то железяку, стал ковырять в горящей массе и доставать оттуда кишки и прочий тягучий огонь, которым размахивал вокруг головы, и выкрикивал победные кличи.
Уже тогда я и Геворг-ахперь прекрасно знали, что в центральный парк бомбы падать не будут. Одна бомба обязательно падала перед нашим домом, либо пугая рыбу в Вачагане, либо разрушая и так находящийся в руинах загс, другая – к длинному дому у главного перекрестка, третья – близ городской администрации, а четвертая – рядом с «Сюником»: так образовывался четырехугольник, куда азербайджанцы всегда направляли свои снаряды, когда обстреливали центр. Поэтому, когда во время нашего ритуального поджога послышались взрывы, мы даже не испугались. Геворг-ахперь встал по направлению к границе с Азербайджаном и, показывая кукиши в ее сторону, еще больше зашелся в раже. Я, стоя рядом с ним, тоже показывал туда кукиши – и, честно, более прекрасного момента в своей жизни не припомню. Мы двое, восьми– и девятилетний придурки, знаем, что в нас бомбы не попадут (а они в этот момент взрываются в трехстах-четырехстах метрах от нас – это азербайджанцы пытаются напугать население, им не нужно никого убивать, они хотят, чтобы мы уехали, а они заселят потом наш Капан своими людьми), поэтому радуемся, будто бы знаем, что наш враг из себя представляет и на что он способен – нам ничего не страшно.
Напоказывав кукишей, брат вернулся к колупанию в горе трупов и неожиданно резко дернул железкой. Сгусток пластмассообразной жижи, взлетев высоко, плюхнулся мне на ту же руку, на которую Геворг-ахперь несколько месяцев назад уронил камень. Я опять упал в обморок, брат опять утащил меня домой, где Бела-мама быстро сообразила и сдернула с руки горящую субстанцию. Я открыл на мгновение глаза, увидел собственные окровавленные кости и снова отрубился. Придя в себя, я обнаружил повязку на руке и Геворга-ахпера, стоявшего в углу. Передо мной еще сидел Горгом-папа, который, только я открыл глаза, сказал: «Привет, коброчка!» – потому что руку я держал именно в форме змеи. Отец сказал что-то подбадривающее, но потом сообщил, что для меня, чтобы я не попал в руки брату-разгильдяю и не просиживал штаны ради телефонных неудачников, он придумал дело. На следующий день, разбудив меня с утра и накормив фирменной яичницей (которая, «как стали бомбить, так за 150 вообще не получается»), он повел меня за руку ко входу в универмаг, где уже толпилась уйма народу. «Сиди тут, читай книжки и держи нам очередь», – сказал отец, принес из ресторана «Ско» складной стул и ушел, пообещав, что придет вечером, а кормить меня будет Ско.
Вообще-то у нас дома никогда не было недостатка в еде, у нас даже мандарины были круглый год, долма каждый день, а хаш и хашлама – в конце недели, поэтому я не понял, зачем тут стоять. Но мне выдали номер, кажется 78, и просили выкрикивать, если я услышу 77. К концу дня я обменял сначала свой 78 на чей-то 83, а потом на 91, думая, что это такая игра, а отец сейчас придет и все объяснит. Но Горгом-папа пришел и наорал: вместо того чтобы продвигаться по очереди вперед, я, наоборот, скатился вниз, поэтому, если сегодня скинут товар, то нам ничего не достанется. Раздосадованные, мы пришли домой, где мне Бела-мама объяснила: конечно, у нас дома все есть, конечно, с голоду мы не умрем, Горгом-папа всегда достанет любой продукт, но если я отстою очередь, то нам не придется просить других людей о помощи.
На следующий день, вновь придя к универмагу, я перевернул свой квиток «91» и выдал его за «16», но Горгом-папа, придя за мной, снова был не рад. На этот раз, правда, потому, что ничего не скинули на продажу. Сколько я ни стоял в тех очередях, так по моим номеркам мы ничего и не купили. Уже через два дня я был первым в очереди и постоянно об этом сообщал, но бессмысленно. И пока это стояние вроде как закаляло мой характер, ко мне частенько прибегали Геворг-ахперь и мои одноклассники. Вторые приходили передать домашнее задание, а вот брат появлялся, чтобы хмыкнуть и пойти дальше по своим делам.
Имея кучу свободного времени, брат нарывался на разные неприятности; он знал, что наш отец стал большим человеком в городе, поэтому, если ему нужно было у кого-то что-то отобрать, он пользовался «Горгоми тыкха ем!», и ему отдавали то игрушку, то целый велосипед. Бывало, что давали по голове, а брат потом заявлял отцу, что его, мол, не все в городе уважают. Если на прогулке Геворг-ахперь видел людей, то обязательно доставал свой ножик-бабочку и, размахивая им, проходил сквозь толпу, никого не замечая. Брат не умел курить, но перед старшеклассницами выделывался, выкуривая сигарету не взатяг и отхлебывая из фляжки, в которой была обычная вода.
Я как-то прогуливался с ним по городу в поисках дохлых животных, и брат, завидев боевика в камуфляже, патрулирующего район, достал нож и начал крутить. Боевик взял брата за шкирку и отобрал оружие, сказав, что нечего шляться по улице. Брат орал ему в лицо: «Я сын Горгома, ты чего, верни, а то будешь сосать жопу моего отца, понял! Верни немедленно, если хочешь умереть в собственной постели, понял!» Боевик пытался не реагировать, но тут Геворг-ахперь сказал ему: «Да и подавись этим ножичком, сучий потрох, у меня еще есть!» – «Есть? – недоуменно спросил боевик. – Ну пойдем, покажешь, где есть». – «А пойдем», – сказал брат и пошел в сторону центрального парка, прямиком к небольшому гаражу, в котором в мирное время функционировал видеопрокат. Там Геворг-ахперь развернулся, дал боевику между ног и, показав кулаки, крикнул в нахмуренное лицо: «Вот они, понял, сучий ты мудак, руки хрен ты отберешь!» Боевик оказался веселым человеком, посмеялся его храбрости, вернул нож и сказал: «Ты реально Горгоми тыкха!» – «Соси жопу, понял? Дай сюда», – продолжал куражиться Геворг-ахперь. Боевик улыбнулся и ушел. А мы, оказавшись перед видеопрокатом, наконец-то поняли, что туда можно зайти и что-то посмотреть – в тот день мы оттуда взяли две кассеты типа «Полицейский из Лос-Анджелеса», а вечером, посмотрев, вернули на место.
Брат прогуливал школьные уроки и проводил время на крышах центральных домов Капана. Он иногда присаживался рядом со мной и заставлял напрячь слух – вроде как из некоторых квартир слышатся голоса женщин, напевающие колыбельные. Иногда и у меня разыгрывалось воображение и я шел за братом, но в квартирах мы никого не находили. Сам брат натыкался на грабежи пустых квартир, из которых хозяева, уезжая впопыхах, не все вынесли. Так Геворг-ахперь придумал себе роль стража пустующих квартир. Даже Горгому-папе не удавалось предотвратить грабежи, хотя Капан – маленький город и любой украденный ковер или телевизор рано или поздно где-то обнаруживался. Отец пару раз за ногу протащил воров от нашего дома до центрального перекрестка – метров триста. Но мародерство продолжалось, остановить это было невозможно.
Геворг-ахперь подмечал квартиру, из которой выезжали жильцы, пробирался в нее и связывал все вещи в один большой неподъемный кулек: техника, обернутая в одежду, одежда – в шторы, и так далее. Затем, аккуратно постелив газету, брат откладывал кучу говна в каждой комнате и – самое опасное – вывешивал над дверью квартиры с внутренней стороны дохлую крысу. Когда грабитель открывал дверь, крыса падала ему на голову. Однажды, когда Горгом-папа привез домой двухкассетный магнитофон, Геворг-ахперь попросил у него старый однокассетник для личных нужд – якобы в школе попросили, если у кого-то есть, то будем благодарны. На этот однокассетник брат записывал родительские ссоры под дверью поверх альбома «Ах, как хочется жить!» Аллы Пугачевой.
И вот он рассказывает, что как-то раз, сидя на одной из высоких крыш и рассматривая окна пустых квартир, которые он предварительно нашпиговал говном и дохлыми крысами, увидел, как туда проникли подозрительные люди и быстро собирают ящики. Геворг-ахперь спустился вниз, забежал в подъезд, забрался на один этаж выше и включил запись с родительской руганью на полную громкость. Грабители испугались, пулей ломанулись к выходу и убежали, так ничего и не украв. Всего, как говорит Геворг-ахперь, он следил за двадцатью квартирами, на большее его не хватало, а одноклассники в школе отказывались ему помогать, потому что «были шугаными и ботаниками». Кассету ему за все время пришлось включить три или четыре раза, но каждый раз эффективно. Раз в неделю брат обходил квартиры, развешивая заново дохлых крыс и мышей: многие грабители не лезли туда, потому что обнаруживали их.
Видимо, не от перетаскивания умерших собак и кошек, но от Геворга-ахперя, носившегося с дохлыми крысами, я подцепил лишай, и меня пришлось обрить наголо. Сначала травмы головы и руки, потом опять руки, и вот новая напасть – я чувствовал себя униженным и плакался Беле-маме: «Ну вот почему я ничего не делаю, но все беды на меня, а Геворик везде носится, но с ним ничего не происходит?!» Мать тогда сказала только, что я умный зато и буду интеллигентом, а брат только сильный и кем он будет, этого никто сказать не может.
В конце 1991 года в городе одновременно появились Геворг-хопарь и дед Офсаны Сардар. Дядя в очередной раз приехал, чтобы забрать меня и Геворга-ахперя в Москву, урезонить Горгома-папу и заодно самоутвердиться, а Сардар – чтобы под конец жизни поговорить с семьей. Никто Геворга-хопара не ждал. «Всем, и твоему отцу тоже, – говорит Бела-мама, – было наплевать, что с ним, как он, зачем он. Главное, что он сделал, – прислал боеприпасы. А вот приехал он, конечно, зря». С Геворгом-хопарем некому и некогда было общаться, все либо кого-то спасали, либо отгружали стекло или помидоры-огурцы на продажу. «Твой дядя только говорил "Понимаешь ли, в чем дело", а человек уже на другом конце перекрестка какого-нибудь несчастного со столба успевал снять», – иронизирует Бела-мама. Геворг-хопарь помаялся, поссорился с Горгомом-папой, но потом нашел себе занятие.
И отца разозлило, что дядя околачивается около нашего дома, где, только завидев кого знакомого, тут же садился тому на уши и плел хитрую ересь о том, что Гарегин-папи строил большие кинотеатры, которые теперь надо всем городом восстанавливать, а то их, как в газете пишут, скоро зачислят в реестр ЮНЕСКО. Кто-то, конечно, отмахивался от дяди и шел себе дальше по важным делам, но находились и люди, готовые часами слушать Геворга-хопара и даже больше – со всей серьезностью потом пересказывать его байки. Эти рассказы доходили до старейшин города, и из-за этого Геворга-хопара, а вместе с ним и всю нашу семью считали врунами и подлецами.
Терпение Горгома-папы лопнуло, когда выяснилось, что вечером 31 декабря 1991 года Геворга-хопара пригласили в студию местного телеканала «Капан ТВ», где разговор зайдет о возможностях сохранения традиций, морали и всего остального в военное время. «Как только ты зайдешь в эту, блядь, студию, считай, у тебя, блядь, брата нет!» – кричал на брата брат. «Как только я зайду в эту студию, ты поймешь, понимаешь ли, в чем…» – «Да пошел ты на хуй!» – не дав брату договорить, орал Горгом-папа. «Не ори на меня! Я тебе старший брат, в конце концов!» – «А будешь гондон, в конце концов, если зайдешь туда!» Проблему, как и ожидалось, разрешила Бела-мама, уговорившая Горгома-папу пойти с Геворгом-хопарем в телевизор и наступать на ногу под столом, если будет казаться, что дядя начинает нести околесицу.
Целый день 31-го числа Геворг-хопарь готовился к предстоящему интервью, где общаться ему предстояло целый час – с 21:00 до 22:00, с небольшим перерывом на новости – с ведущим программы и Сардаром, который совсем недавно вернулся из Соединенных Штатов, но помнил всю историю Капана, поэтому был как бы оппонентом дяде. Ровно в 22:00, на час позже запланированного, началась программа «В студии с Геворгом Геворгяном и Сардаром Маркаряном» – тем вечером бомбили, из-за чего слетела сетка вещания.
Геворг-хопарь сначала рассказал, что доставил для нужд города несколько машин сухого молока плюс бронежилеты и сапоги, которые были отправлены ранее. Сидящий рядом Горгом-папа, одетый по-простому, в какую-то холщовую рубашку, молчал про то, что сам он большую часть овощей и фруктов, выращиваемых в его теплицах, отдает городу, что половину теплиц уже пришлось расформировать, потому что стекло с них ушло Капану, что он доставал не сапоги, а «калаши» и снайперские винтовки для партизанских отрядов. В этом, как говорит Бела-мама, была разница между отцом и дядей: Горгом-папа никогда ничего не говорил, если его не спрашивали, Геворг-хопарь же отвечал даже на вопросы, которые ему никто и не собирался задавать.
После этого Сардар рассказал историю Капана, которая была поддержана целой слайд-презентацией с прыгающими изображениями, то рассыпающимися на экране, то собирающимися наподобие пазлов – видеомонтажер использовал все самые чудовищные эффекты, чтобы придать скучному рассказу девяностолетнего старика яркость. Сардар завел речь о западных воротах на въезде в город. Там, как знали все капанцы, на горе стоит медведь, держащий в зубах ключ от города. «И именно оттуда начинается граница Капана, – уверял Сардар. – До медведя – территория Азербайджана, и она должна быть ему возвращена». Ужас что началось после этого: бешеная слюна появилась в уголках рта ведущего, Геворг-хопарь расстегнул почти все пуговицы на своих фирменных одеждах, а Горгом-папа нервически стучал пяткой под столом – началась дискуссия по вопросу границ города и страны, самая волнующая тема для любого армянина.
Минут через пять Сардар уже молчал, а вот ведущий и дядя продолжали возмущаться, говорить, что «это ни в какие ворота, что именно ворота – границы города, а с ними и, понимаешь ли, в чем дело, страны, кому пришло в голову таким образом ставить вопрос? Ведь никто в это даже не поверит, потому что это такая ложь, как… брат, понимаешь ли, в чем дело, ты сейчас очень больно ударил мне по ноге!» – и так до полуночи, когда уже режиссер эфира проник в кадр, чтобы сообщить, что программа, к сожалению, окончена. Но и тут произошла техническая ошибка: официальную картинку с новогодним обращением Левона Тер-Петросяна, вывели, а вот звук оставили студийный, поэтому весь Капан еще выслушал: «Ты гондон! Ты просто большой, редкий, конченый, жирный и ублюдский гондо-о-он!» – орал за кадром Горгом-папа на Геворга-хопара, что иногда даже попадало в липсинг президента. «Гондон, гондон!» – кричали безудержно я и Геворг-ахперь под бой курантов, а Бела-мама сидела одна за праздничным столом и плакала.