Бела-мама помнит один момент в самом начале бомбардировок. Тогда еще Азербайджан палил по городу не точечно, и одна из бомб угодила на улицу Шаумяна, где проходила главная канализационная сеть. Котлован, образовавшийся после взрыва, был порядка тридцати метров диаметром и столько же в глубину. Все крысы, шастающие по трубам, рано или поздно скатывались в эту яму, из которой выбраться было невозможно. Там скапливались полчища прыгающих и визжащих крыс, распространяющих вокруг невообразимый шум: «Как будто кто-то проник в родильный дом и испугал всех младенцев» – так про это вспоминает моя мама.

Горгом-папа распорядился, чтобы к вечеру, когда воронка будет заполнена тварями, прикрыть заглушками канализационные выходы. После этого, как только вода в яме опустилась, он вылил на крыс несколько канистр солярки и поджег. «Сделал то, о чем мы мечтали все детство», – говорит Вруйр, вспоминая времена, когда они, будучи молокососами, пытались поджечь школу или хотя бы взорвать фонарный столб. Крысы закричали в разы сильнее, они взлетали над ямой, но стоило им попасть на землю, как отец и его знакомые камнем вышибали им мозги или ногой выпинывали обратно. Дети были счастливы, семилетний Геворг-ахперь (которого отец привлек к этому аттракциону) радовался, взрослые назвали этот поджог «турецким вулканом».

Вечером, когда Горгом-папа пришел домой, Бела-мама ему сказала, что чудовищную мелодию в городе теперь нужно сменить на что-то более красивое. Отец понял мать буквально и распорядился, чтобы в каждом доме, где есть люди, умеющие играть на музыкальных инструментах, были скрипка, гитара или пианино. Пианино, стоявшее в нашей квартире в детской комнате, Горгом-папа перетащил в гостиную поближе к окну. С тех пор, как только заканчивалась бомбежка и мы возвращались домой, Бела-мама играла на нем бетховенскую «Лунную сонату», которую подхватывали соседи, – так мелодия разносилась по всему городу: от ГЭС до Шаумяна, от железнодорожного вокзала до Черемушек – по всей горной чаше, в которой находился Капан. Отец настаивал, чтобы мать сыграла что-нибудь пожизнерадостнее, но Бела-мама настаивала, что после бомбардировок именно что-то такое меланхоличное и чуточку жизнеутверждающее нужно людям.

Чего отец не учел, это что нервы азербайджанцев – занимавших до сих пор позицию мучеников, которые пытаются отстоять законно принадлежащие им земли, – не так уж и крепки. И они не долго терпели такие унижения – произошел жестокий обстрел города, после которого Горгом-папа, вернувшись из Турции, увидел, что в Капане особо не осталось людей, чтобы играть и петь. Поэтому оставшимся людям он выдал другие инструменты – автоматы, снайперские винтовки и патроны. Единственная засада состояла в том, что к двадцати снайперским винтовкам не прилагались оптические прицелы. Их, а также несколько комплектов бронежилетов, которые по факту не являлись военными единицами, отец попросил прислать Геворга-хопара. «Дорогой брат, – писал дядя в письме, которое было обнаружено в коробке с прицелами, – присылаю тебе все, что ты просил. Я, понимаешь ли, в чем дело, волнуюсь за тебя. Поэтому ставлю в известность, что свою деревянную дачу в Малаховке я снес и вместо нее планирую возвести кирпичное здание, в котором обе наши семьи могут жить в мире и спокойствии. Призываю к благоразумию, дорогой брат. Дом, который я построю, будет большой и красивый – в нем хватит места всем, в нем ты можешь быть счастлив, жарить шашлыки и купаться в озере». Горгом-папа читал вслух всем нам, пропуская «понимаешь ли, в чем дело» и проговаривая «бла-бла» на задушевных моментах. «Тут еще постскриптум. "Дорогой брат, прости, но один из оптических прицелов я оставил себе. Очень уж мне понравилось". Вот гондон!» – крикнул в сердцах Горгом-папа. «Вот гондон!» – подхватили я и Геворг-ахперь, и с тех пор никак по-другому Геворга-хопара не называли, чего наш грустный отец, правда, не заметил.

«У Горгома было такое ощущение, – говорит мать, – словно весь город, задавая идиотские вопросы, проверял, где же проходят границы его терпения». Бабушки, сидящие на скамейках, увидев отца, принимались причитать, что он всех угробит. Старейшины города хватали за края рубашки и волокли посмотреть на какой-то погреб, который они вырыли еще в 1942-м, думая, что скоро придут немцы и всех убьют. Был один умник, продемонстрировавший отцу самодельный электрический стул, но Горгом-папа от греха подальше сдал его в милицию. Детвора постоянно просила у отца подарить пулю или показать, как выглядит танк. Отцовские ровесники, многие из которых поступили на службу в городскую администрацию, отказывались с ним сотрудничать, но требовали поставок стекла, сами при этом лицемерно пакуя чемоданы, чтобы уехать навсегда. Их жены на каждом углу пускали слухи, что Горгом-папа все это затеял по пьяни, а наша Бела-мама давно на него плюнула и завела себе любовника-виолончелиста из ереванской консерватории. Про нас с Геворгом-ахпером говорили, что мы самые невоспитанные дети, потому что наши родители насильно выслали Сати-тати в Москву.

Правдой из этого было только то, что отец действительно много пил. И когда он завез в город спирт, то все только и шушукались, что это он собрался устроить себе праздник. На самом же деле все это добро пошло на изготовление коктейлей Молотова, которые Горгом-папа потом сам завозил в каждый капанский дом, чтобы в случае прихода азербайджанских войск было чем отбиваться. Отец старался не обращать внимания на злопыхателей, проговаривая, в первую очередь себе, свое фирменное «Больше стараний, меньше страха» и считая, что эмоции не стоят внимания, смерть стоит нескольких минут траура, а что реально стоит делать – так это заботиться о Капане. Еще отец говорил, что война – это, конечно, полная дурость, но раз уже вышло так, что мы ее участники, то нужно проявлять только мужские качества. Я при таких словах впадал в ужас, а вот Геворг-ахперь, стоя с каменным лицом, уверенно кивал.

Наш городской телефон – с номером 2222 – стал телефоном службы экстренной помощи, а домашний номер стал вновь обычный – 2402. По 2222 был подключен радиотелефон, который отец мог носить с собой вне дома, где всегда было многолюдно, и он мог, оставаясь на связи, продолжать курировать распределение взрывчатки и оружия по разным районам. Радиотелефон разрывался. Если Горгом-папа был дома, то он сам реагировал на новость, что надо куда-то съездить, чтобы заняться организацией очередных похорон, или вызвать рабочих на замену стекол в муниципалитете. Звонили и с угрозами, и просто поиздеваться.

За этот радиотелефон я получил однажды от Горгома-папы такую оплеуху, что пролетел через всю квартиру и ударился головой о педаль пианино. А произошло это потому, что как-то мы с братом играли в секретных агентов: брат метался по квартире с радиотелефоном, а я, занырнув под тумбу с городским телефоном, давал ему команды, как избежать встречи с танком (креслом), бомбой (светильником), где поставить детали от мины (детского конструктора) и как стрелять по противникам (узорам на ковре на стене). Вот так и вышло, что мы, наигравшись, забыли поставить телефон на зарядку на док-станцию – и когда отец заметил, что телефон разряжен, он совершенно справедливо разбудил нас среди ночи, поставил по стойке смирно в гостиной и дал каждому по затрещине – я отлетел под пианино, а Геворг-ахперь так стойко и простоял, с обожанием глядя на отца.

Младший брат раньше меня проникся делами отца – после массового сожжения крыс он еще несколько раз бегал к той яме, чтобы подлить керосина на вновь прибывших грызунов, – запах горящей мертвечины доставлял ему огромное удовольствие. Со временем, когда котлован все-таки залатали, Геворг-ахперь поджигал трупы бездомных собак и кошек, валявшиеся на улице после бомбардировок. Несколько раз он звал меня с собой: я, волоча трупы за задние лапы, складывал их в одну кучу, а брат заливал керосином и поджигал. После этого, пока меня не начинало тошнить, мы стояли над этим костром и делали вид, что греемся. На следующий день мы обязательно возвращались к месту поджога, чтобы поставить камень как знак на месте формального погребения. В это время – осенью 1991 года – к шраму на голове от встречи с педалью пианино у меня добавилась еще одна травма: перекатывая очередной валун, Геворг-ахперь в угаре издал какой-то победный клич, убрал хват и камень рухнул мне на левую руку. Увидев кровь, я упал без сознания, а брат волок меня до дома, где меня перебинтовала Бела-мама.

Я надолго оказался заперт дома, и Геворг-ахперь придумал нам веселое занятие – мы вновь стали развлекаться с радиотелефоном. На этот раз брат как будто бы звонил мне на линию за психологической помощью («Раз папа отказывается помогать таким людям, то это должны сделать мы. А как мы это сделаем? Понятно же, с твоей помощью! – говорил Геворг-ахперь и добавлял: – Тем более что ты бесполезен в других делах!»). Сначала мы тренировались. Брат звонил на 2222, я поднимал трубку и говорил серьезным голосом: «Служба психологической помощи». После этого Геворг-ахперь разыгрывал истерику: то он сейчас покончит жизнь самоубийством, то у него две недели назад пропала дочка, то еще чего. Нам было смешно – уже через две минуты мы ухохатывались над придуманными проблемами. Однажды брат как бы позвонил и сказал: «Не могу больше жить в Капане, но я здесь застрял, расскажите мне про Париж». У нас был краткий путеводитель «Великие города мира» – я его открывал на странице с Эйфелевой башней и зачитывал текст. Потом, когда я оставался дома один, бывало, что по 2222 раздавался звонок, я брал трубку, говорил, что Горгома-папы сейчас нет дома. «Но если у вас психологическая проблема, то я вас выслушаю и, может быть, даже пожалею», – говорил я. Чаще меня слали подальше или вежливо прощались, но иногда кто-нибудь мог расплакаться в трубку и сказать: «Как жаль, что тебя не было у смертного одра, где лежала моя жена! Как бы она хотела послушать про Лос-Анджелес. Расскажи, как там?» – и я долго читал ему путеводитель. Бывало несколько раз, что, когда Горгом-папа дежурил у телефона, звонили и просили дать трубку мне – так и говорили: «Я за психологической помощью», я это слышал, стоя у него за спиной, но отец думал, что ошиблись номером.