Пока летом 1991 года отец занимался агитацией, чтобы удержать капанцев в городе, загрустил арцахский. Он осознал, что жизнь – чудовищное недоразумение. Как-то Горгом-папа заехал в ресторан, чтобы завезти, как и договаривались, ему на кухню овощи, выращенные в теплицах. Тогда Ско и разоткровенничался, выпалив примерно следующее: в этом году его старший сын Нарек должен пойти в первый класс, но вряд ли вообще будет учиться, потому что картавит после падения из окна. (Все не было случая рассказать об этом. Как-то все веселились в гостях у Вруйра, в квартире на пятом этаже. Ско крикнул на Нарека, чтобы не шумел, тот продолжал веселиться, и тогда арцахский выбросил его из окна. Удивительно, что, во-первых, тот почти ничего себе не сломал, потому что упал на бельевые веревки с одеждой и мягко приземлился, сломав только мизинец, а во-вторых, что Ско не было за этого никакого общественного порицания.) То же самое с младшей дочерью: должна бы была пойти в сад уже, да вот война все портит; ресторан превращен в убежище, куда заглядывает всякий сброд, которому и в укрытии не откажешь, да еще и кормить приходится; брат Сымбат, ради которого Ско по молодости затеял переезд в Капан, убежал в Иран, и от него никаких вестей; жена еще, Жасмен, – самая большая боль.

Жасмен считалась второй по красоте женщиной Капана – после Белы-мамы, конечно. С моей матерью она приятельствовала, но не сказать, чтобы они были лучшими подругами: общались их мужья, поэтому и они общались. При этом Бела-мама всегда была сдержанная, высокомерная, чуть отчужденная, а вот Жасмен, видимо ревнуя к ее красоте и уму, постоянно суетилась за столом, часто ездила в Москву за шмотками, имела – невиданное дело – личного парикмахера, а также, что, собственно, и бесило Ско, не уставала упоминать о мужчинах, которым нравилась: кто-то ей мог букет подарить, кто-то – сказать комплимент, а она рассказывала об этом в кругу друзей Ско. Тот не особо-то и напрягался, но чем дальше, тем больше откровенности Жасмен себе позволяла.

Помню случай, произошедший осенью 1991 года, когда нас вновь отправили в школу. Уже первого сентября ко мне и моим школьным приятелям подошли одноклассницы с предложением сыграть в «Целуй не целуй». Я, Алан, слабоумные близнецы Акоп и Ованес и еще кто-то стояли в оцепенении вдоль забора за школой, а к нам по очереди подходили девочки. Они долго и пристально нас рассматривали, потом одна из них целовала кого-то из нас в щеку, за что чаще всего получала по заднице от подружки, которая до нее уже успела поцеловать поцелованного ею парня. Алана целовали чаще, ему даже это нравилось, но случайно за школу, пока мы играли, зашла Офсана, из-за чего мой одноклассник засмущался, ударил себя кулаком между ног и убежал. Прибежал еще Геворг-ахперь, взобрался на дерево, под которым мы играли, и стал нас подкалывать – в основном он настаивал, чтобы кто-нибудь наконец кого-нибудь поцеловал в губы. А расстроившись, что его все игнорируют, Геворг-ахперь крикнул нам, что мы все слабаки, а вот он – он-то уже поцеловал самую красивую женщину в губы. Офсана ему ответила, что врет он все – Гоар на него даже не смотрит. Брат ответил, что речь не о Гоар вовсе, а поцеловал он в губы Белу-маму. Тут, конечно, взбеленился я – я-то понимал, что мы оба уже достаточно взрослые, чтобы никоим образом не целоваться с мамой в губы. Это же понимали и мои одноклассники, в едином порыве издавшие звук «буэ» и закричавшие, что это мерзость. От стыда за брата у меня, во-первых, возбуждение сошло на нет, а во-вторых, стало грустно – за него, за мать, за нашу семью, за то, что мы – фу-фу-фу – целуемся в губы.

Будь я умнее и взрослее, отвел бы Геворга-ахперя в сторонку и объяснил ему, какой дикий поклеп он возводит на нашу семью и что, если он сам себя не опровергнет, все будут смеяться над нами. Но я, будучи таким, каким был, поссорился с ним публично. «Ты идиот?! – крикнул я. – Зачем врешь?» – «А чего, – увильнул от ответа брат, – ты сам хотел жениться на нашей маме!» После этих слов весь мой класс смеялся уже не только над моральными устоями в нашей семье, но и конкретно надо мной. «Это было несколько лет назад, я тогда был еще маленьким!» – «Маленьким? Да ты до сих пор маленький, раз целуешься только в щеку! Му-му-му, – дразнил брат с дерева, – только не плачь, как всегда по ночам». У меня сдали нервы, я полез за ним на дерево. Услышав нашу перебранку, к забору прибежала половина школы. «Иди сюда, сейчас получишь по роже!» – кричал я брату, тщетно скользя по стволу. «Чтобы дать мне по роже, тебе надо сюда взобраться. А как ты это сделаешь? Понятно же, поцеловав меня в задницу!» – отвечал мне Геворг-ахперь, используя уже отработанную схему построения предложений, которую он подсмотрел в «Американском ниндзя». Я все же забрался на дерево, несколько раз получил от брата ногой по лицу, но сбросил его на землю, спрыгнул сам – а дальше уже не помню. Помню, что сидели мы вдвоем перед кабинетом директора школы: у брата исцарапанный подбородок и содранные костяшки пальцев; у меня видимых ранений нет, только закрыт левый глаз, но зеркала поблизости нет, чтобы оценить степень увечья. Спустя время в приемную зашла Бела-мама и обняла нас, но, как только она захотела присесть рядом, ее вызвали в кабинет.

С Геворгом-ахпером мы не общались. Минут через пятнадцать и нас вызвали. В кабинете было человек двадцать учителей, многие стояли, потому что не хватало стульев. Беле-маме, правда, нашли стул – она села рядом с директрисой. Сначала допросили меня, и я был достаточно умен, чтобы не проговориться, что мы с девочками целовались за школой, и уж тем более речи не шло о том, чтобы сказать всем, что Геворг-ахперь поцеловался с мамой в губы. Я только и говорил: «Мы там стояли, а брат кидался тутом и передразнивал нас», – кажется, я повторил эту фразу раз десять, и всякий раз брат, стоящий рядом, пытался меня перебить и сказать, как все было на самом деле, но ему директриса затыкала рот. Как только все поняли, что от меня толку мало, перешли к Геворгу-ахперю, тут же все выболтавшему: что мы там целовались как маленькие, в щеку, и что я псих, потому что устроил драку. Заметив, что брат и словом не обмолвился о том, что он целовал Белу-маму, я сдал его: «Он еще сказал, что целовался с нашей мамой в губы!» Весь кабинет, шушукаясь и хмыкая, уставился на Белу-маму, которая, выдержав благородную паузу, посмотрела в упор на Геворга-ахперя и цыкнула. Я, стоя рядом с братом, дернул его за штанину, а потом выпучивал глаза, пытаясь намекнуть, что ему надо теперь оправдаться. «Ладно, я соврал! – крикнул брат. – Не целовала она меня в губы». Но не успел я выдохнуть, как Геворг-ахперь продолжил: «Хотя могла бы. Вон Жасмен, жена Ско, целовалась в губы и с официантом из ресторана, и с продавцом из гастронома, и с водителем такси на перекрестке – я все видел! Я на крышах сидел, когда ее видел, – она всех долго целует в губы и руки их себе кладет вот сюда, на сиськи! Почему она всех целует, а моя мама не может меня поцеловать?!» Тут весь кабинет разразился хохотом, и я, растерянно оглядываясь по сторонам, тоже засмеялся. Последней засмеялась Бела-мама, которая быстро встала, почтительно поклонилась дедушке в погонах, который работал в школе, кажется, трудовиком, подошла к нам, положила руки на наши плечи и обратилась ко всем примерно с такой короткой речью: «Я прошу прощения у школы и ее работников, что мои дети затеяли драку. По этому вопросу я и мой муж сегодня же вечером проведем воспитательную беседу. Надеюсь, однако, вы понимаете, что в остальном дело связано с недоразумением, которое нашей семьи не касается. Поэтому прошу нас извинить, нам нужно поспешить домой».

Мы вышли из школы и дошли до моста, а Геворг-ахперь в силу наивности не унимался: «Не, ну я все понимаю, но вот Жасмен же целуется со всеми, и ничего. И чего этот с большими глазами сразу превратился в психа? Почему мы не можем все целоваться?» Бела-мама спокойно объясняла ему, кто и в каких случаях может кого целовать в губы. Брат все это слушал, кивал, а потом все равно спрашивал: «Не, ну а Жасмен? Она же целуется со всеми – и ничего. Но эти же люди все не ее мужья – и ничего! Как так?! Почему ей можно, а мне с тобой – нельзя! Это же бред, прям бред-бред!» Бела-мама ограничилась коротким: «Это не наше дело. Но правильно, когда все целуются в щеку и только муж с женой – в губы».

Летом 1992 года на праздновании годовщины свадьбы моих родителей в ресторане «Ско» восьмилетний Геворг-ахперь подошел к Оскару и спросил: «Ско, а ты нормально относишься к тому, что Жасмен целуется в губы и с другими мужчинами?» Арцахский, не воткнув поначалу, о чем это мой брат толкует, потрепал его по загривку и сказал: «Ничего не имею против, если этот другой мужчина – такой красивый и умный парень, как ты». Брат тогда, подозрительно взглянув на него, спросил: «А если это не умный и красивый парень, как я, а таксист на сиреневой "Волге" с перекрестка?» Ско вытаращился на Геворга-ахперя, который пошел дальше перечислять: «А еще – тот-то, и тот-то, и совсем уже мерзкий – тот-то». – «Откуда знаешь?» – спросил Ско, на что брат ответил: «Так я на крышах сижу, мне все видно, я даже к ним в комнаты заглядываю через окно».

На следующий день Ско без особых скандалов оформил развод, молча передал Жасмен бумаги, забрал себе старшего сына Нарека, а бывшую жену c младшей дочерью отправил в Москву, чтобы оттуда те уехали в Воронеж к жасменовским родителям. Так Геворг-ахперь, несмотря на малолетство, сыграл большую роль в жизни друзей отца: именно он свел Герасима с Сильвой и он же развел Ско с Жасмен. Потом Ско, собрав в ресторане огромный поднос с вкусной едой, пришел к нам домой, чтобы отблагодарить Геворга-ахперя, ведь у того хватило сил сказать то, что взрослые долго скрывали. Кроме того, Ско признался моему отцу, что у него наконец-то от сердца отлегло: у него теперь остался один сын, которого арцахский научит всем ресторанным делам – это и будет целью его жизни. Геворг-ахперь, наевшись от пуза, обратился к Ско. «А вот странно, – сказал брат, – я же и у Жасмен вчера спросил, нормально ли она относится к тому, что ты, Ско, целуешься с другими женщинами. И она сказала, что это нормально, что это такая ваша семья и только тебе одному это не нравится». Ско понял, что Жасмен все время знала, что он ей изменяет, но, даже уезжая в Москву, ничего про это не сказала. Бела-мама говорит, что Ско после этих слов брата долго сидел в задумчивости, а потом сказал: «Это все неважно. Главное – я теперь спокоен».