После развала СССР отцовский друг Вруйр уехал в Москву, потом Убо свалил в Финляндию, Герасим собирался уехать с Сильвой, но Горгом-папа, Ско и Кармен никуда уезжать не хотели. К 1990 году на сберкнижках, оформленных отцом на каждого члена нашей семьи, лежало по 70 тысяч рублей, которые отец заработал сначала на мраморе, а потом на теплицах. Горгом-папа считал, что этим он оплатил роду потерю карты, ведущей к семейному золоту. Позже эти деньги обесценились и началась война, но и эти катаклизмы он считал временными, а себя – не способным жить в другом месте и говорить на другом языке.
Когда как-то утром на Капан упала первая бомба (точной даты никто не помнит, все говорят, что это было в середине марта 1991 года), все мы находились в разных местах: я был в школе, Геворг-ахперь во дворе перед домом катался на велосипеде, с которого недавно только открутили маленькие боковые колесики, Бела-мама – в музыкальной школе, а Горгом-папа только-только просыпался после пьянки на даче у Титико в Пгверче. Помню, что нас собрали в холле школы, где я, уже не помню зачем, пытался встать под портретом некоего воина по имени Сероб. Я каждый день все эти несколько лет, что учился в школе, проходил рядом с его портретом и думал: если что, я буду как он. И вот, когда все вокруг были в панике и орали «Война началась, азеры стреляют!», я не придумал ничего лучше, чем встать под этой черно-белой фотокарточкой среднего размера и сделать такое же суровое лицо, как у этого Сероба-воина. И пока все в сутолоке метались по школе, я копировал мимику отважного усатого партизана в чегеваровской кепке, у которого поперек груди висела пулеметная лента, а из нагрудного кармана торчала папиросина. Пока все стояли в холле, произошел еще один взрыв, люди попадали, я оглянулся и увидел, что портрет Сероба, как и большая часть портретов других боевиков-освободителей, упал на пол и на нем разбито стекло. Я подобрал портрет, а через мгновение меня схватил какой-то ученик старших классов, спросил, где я живу, и, узнав, что через мост, сказал, чтобы я спокойно вышел из здания и пошел домой.
Сейчас уже, когда прошло много лет и сотни забитых в голову фильмов про войну отсмотрены, вспоминается, что когда я вышел из школы, то все было в дымке и рапиде, во рту – вкус металла, в носу – запах жженой кожи и на небе ни облачка. Я спокойно шел домой, у меня даже портфель за спиной был собран, держал впереди себя портрет Сероба, а вокруг все бегали, орали, и у многих уже были мелкие раны на лицах и кровоподтеки. Кто-то, увидев, что я держу перед собой портрет, крикнул: «Ты в порядке, э, парень?» Я сказал: «Да», и он ответил: «Ну беги домой, не крутой тут, э». А вся моя паника была в том, что я задубел и как будто с любопытством смотрел по сторонам, что мне еще кто скажет по поводу портрета. Где-то рядом, буквально за школой, на футбольном поле, прогремел еще один взрыв – и это был тройной или даже четверной удар. Я тогда уже почти дошел до моста через Вачаган и помню, что пригнулся и увидел, что у меня все руки в крови. И опять – никакой паники, только оцепенение: вытер руки о штаны, понял, что это не осколок от бомбы, а я сам поранился о разбитое в рамке стекло, и дальше стою – смотрю по сторонам и не могу ничего различить, и никто никого не толкает, но народ бешеный. И вот тогда меня уже подхватывает Бела-мама, берет под мышку, под другой у нее уже Геворг-ахперь, перебегает через мост и бежит в подвал соседнего дома – того, где когда-то была вторая квартира Гарегина-папи.
В подвале много плачущего народу и мало места. Мы кое-как протиснулись вглубь и сели на пол, Бела-мама посмотрела на нас обоих и сказала мне: «А у тебя портрет?» – а я ей: «А у тебя туфель нет?» А на ногах у нее действительно не было обуви, и пальцы были побиты. «К тебе торопилась». Удивительно было ее такой видеть: самая красивая женщина на свете, которая круто за собой ухаживает, в момент войны скидывает обувь и бежит спасать своих детей. Я тогда обнял мать, потом вскочил и ломанулся к выходу: «Я скоро – найду твои туфли и обратно». Мать поймала меня и прижала к себе, а Геворг-ахперь добавил: «Чтобы пробиться к туфлям, тебе нужен танк. А откуда у тебя танк? Понятно же, ты его родишь!» – и громко захохотал. (В дальнейшем на протяжении всей войны он постоянно меня так подкалывал – например, я хотел жвачку, а он говорил: «Чтобы купить жвачку, нужен один работающий ларек. А где ты возьмешь ларек? Понятно же, ты его сам откроешь!» – и сам долго смеялся своему подколу. Или вот мне взбрело в голову, потому что я похудел, подрезать ремень на брюках, так он опять начинал: «Чтобы подрезать ремень, тебе нужен мой нож. А как ты получишь мой нож? Понятно же, поцелуешь меня в задницу!» – и опять давай ржать.)
В подвале мы сидели где-то час, пока не закончилась бомбежка. Потом пришел Горгом-папа и сказал, чтобы мы бежали в подвал в ресторане «Ско». Из первого подвала я помню две вещи: первая – как семилетний Геворг-ахперь объяснял всем присутствующим, что азеры не стреляли тройными или четверными бомбами, это всего лишь эхо из-за того, что город находится в горной чаше; и вторая – первое окровавленное лицо, это наша соседка, мама Офсаны и Вазгена. Она, помню, вбегает в подвал, ее тут же кто-то накрывает, начинает ощупывать, а она кричит: «Сын, мой сын!» Тут же находится Вазген, они долго целуются и обмазываются кровью. Понимая, что я не имею права блевать при таком скоплении людей, заталкиваю с ладони рвоту обратно в рот и быстро проглатываю ее. Еще я делаю шаг в сторону, чтобы отойти подальше, и рукой нечаянно прислоняюсь к голове соседки – и мои пальцы как будто застревают у нее в мозгах. Этот вкус и эта вязкость меня потом будет преследовать всю войну.
А тогда еще в подвал пришел Горгом-папа, держа в руках целый блок шоколадок Lion. Он появился – и в подвале реально стало светлее. Отец подарил всем детям по батончику, пожал руки другим мужчинам, даже одному из Артуровых Григориев, который со своей семьей случайно оказался тут. После этого сказал, что мужчины сейчас пойдут с ним помогать в поисках раненых, а все остальные могут идти по домам, но чтобы завтра днем каждый у себя на районе поднял упавший столб, убрал обломки и привел город в порядок. Кто-то бросил отцу, мол, раскомандовался тут, люди уставшие, война началась и не пойти ли ему лучше пол-литра залить в себя, может, тогда в голову будут приходить мысли получше. Но Горгома-папу поддержал Григорий, а за ним еще несколько человек.
Ночь мы провели в подвале ресторана «Ско». Смотрели музыкальные клипы и постоянно ссорились с сыном Ско Нареком, который включал всякие AC/DC, а мы хотели Дайану Росс. Потом пришел отец и рассказал несколько новостей: что погибло много людей, но никто из близких знакомых, уже организовываются похороны, руководит ими как раз Григорий-старший; что завтра нужно идти на работу и в школу, а потом выйти на уборку города, чтобы ни один азер не думал, что мы испугались. Сам отец с нами не остался, сказав, что у него еще куча дел. Дела эти были хитрые: так как Горгом-папа строил парники, то у него был огромный склад стекла. И вот, как оказалось, многие богатые капанцы, у которых не разрушились дома, но повыбивало окна, обратились к нему, чтобы он им стекло выделил. За счет этого Горгом-папа потом сильно поднимется в городе: стрелять будут часто – окна будут выбиваться – и за стеклом все будут обращаться к моему отцу, а он никому не откажет и денег ни с кого не возьмет (кроме мэрии). Щедрый и бессмысленный жест князя, называет это Бела-мама: держать владения в красивом состоянии, несмотря на почти еженедельные бомбежки, чтобы азеры не подумали, что люди убежали из Капана или отчаялись, решив больше не следить за собственными домами.
Для многих удары установки «Град» были неожиданными, но не для Горгома-папы, который на следующий день после первой атаки сам за руку повел нас утром в школу. Там ему сказали, что занятия отменены, о чем родителей по телефону оповестили вчера, но отца такое объяснение не удовлетворило. Когда еще несколько детей пришли в тот день поучиться, их там перехватывал Горгом-папа и предлагал посоревноваться в беге вокруг школы. Так он целый день провел с нами, а вечером отвел домой, где находящаяся на грани помешательства и ожидающая новых взрывов Бела-мама устроила ему скандал, что он ополоумел, раз выводит нас на улицу, когда половина населения думает, где бы скрыться, а другая половина – куда бы вообще убежать из Капана.
Горгом-папа проигнорировал панику жены, а прошел в ванную и дал Геворгу-ахперю, испачкавшему брюки на занятиях бегом, таз и кусок хозяйственного мыла, чтобы тот постирал. Пока мой брат кряхтел над тазом, его друзья под окном кричали, чтобы он вышел погулять. Но к ним вышел наш отец и сказал, что Геворик никуда не выйдет. Тогда детвора спросила, чем это таким важным занят мой брат, что не может выйти к ним. Геворг-ахперь, замучавшись с брюками, умоляюще посмотрел на отца, чтобы тот не говорил его друзьям, что он занимается женским делом. Но Горгом-папа это и сказал, да еще и добавил, что, помимо стирки, брат еще останется мыть полы, так что ждать его не нужно. Геворг-ахперь вспоминает, что тогда хотел от стыда провалиться на месте, но, послушавшись совета отца, он, только выйдя из подъезда, тут же дал под дых одному из приятелей, отбив у других всякое желание над ним издеваться.
Отец поделился с матерью мыслью, что если люди уедут, то Капан опустеет, а врагам это и нужно, чтобы потом в пустой, но пригодный для жизни город нагнать своих людей, заселить его и считать частью Азербайджана. Бела-мама считала, что в первую очередь нужно позаботиться о собственных детях, которых лучше бы вывести за пределы города, пока взрывы не прекратятся, но отец был непоколебим – вся наша семья останется в Капане и каждый должен вести себя достойно. Мать призналась, что уже говорила с Геворгом-хопарем и тот на днях прилетит, чтобы забрать детей в Москву. Горгому-папе пришлось подробно показать матери, как азеры стреляли – оказалось, что всего в тот день было пущено девять снарядов, точки падения которых составляют квадрат три на три километра, при этом наиболее дальние бомбы упали в нескольких сотнях метров от школы (почти за полкилометра от нашего дома), так что вся ее паранойя не более чем ее паранойя, никто никого не подорвет. Бела-мама взяла тогда Горгома-папу на принцип, сказав: «А если долетит до нашего дома?» Отец ответил: «На следующий день после того, как бомба попадет в наш дом, я сам упакую наши чемоданы». Мать ответила: «Бомба может так упасть на наш дом, что и увозить никого не надо будет». Отец ответил: «А тут уж ничего не поделаешь».
Что касается отцовских друзей, то все, кроме Герасима, согласились с доводами моего отца и были готовы действовать, чтобы не сдать город азерам. Мощно включился Ско, который с войной поступил следующим образом: сначала он помогал всем с переездом, с покупкой-продажей квартир; армяне, живущие в Азербайджане, по-прежнему были готовы, несмотря на войну, жить в Капане, и капанские азербайджанцы еще не все уехали в этот момент, на чем арцахский и заработал большую сумму – за огромную комиссию он помогал в оформлении недвижимости. Горгом-папа злился на него за такой бизнес, но Ско объяснил, что без него многие вообще бы уехали, ничего не получив, а скорее всего, и умерли бы здесь. И арцахский не знал еще, насколько он близок к правде: занимался поначалу домами и квартирами, но вскоре был вынужден перестроиться на организацию похорон – и тех, кто переехал в Капан с его помощью, и тех, кто не успел еще воспользоваться его услугами.
А вот Муму, не пожелавший в этом участвовать, признался, что с войной его отъезд никак не связан – он давно уже хотел уехать с Сильвой куда подальше, где нет напоминаний о ее (в частности, Ско) и своих бывших, об умерших – или просто нет насмешек пьяных друзей. Бела-мама говорит, что, скажи это Муму в мирное время, никто бы ему не перечил, но, когда началась война, любая мысль трактовалась иначе. Поэтому ребята-с-моста (и примкнувшие к ним уже два Григория – сыновья бывшего председателя спорта Артура) единогласно признали, что отъезд Герасима связан не с желанием спокойной жизни, а с трусостью, поэтому помогать ему никто не стал. Всем было тем более неприятно, что уезжать Герасим собирался, не имея детей, в то время как у всех остальных были дети, но они никуда не уезжали. Уезжал Муму еще по одной причине: он нашел свою маму в Москве и та вроде как была готова поселить его у себя. Бела-мама зло размышляет, что и Герасим, и мой отец всю жизнь пытались сами взорвать к чертям этот город; но у отца от мысли, что это делают азербайджанцы, стыла кровь в жилах, а Муму однажды пошутил: «Считайте, что я завидую азерам и не могу поэтому жить в городе, который разбомбил не я».
Желающие уехать действовали вразнобой, у них не было вожака, который бы всех координировал, – да и дальние родственники были разбросаны по всему миру (многие уехали тут же в Ростов или в Москву, другие – в Глендейл или во Францию потом). К паникерам, которых было большинство, относилось и руководство города, в том числе и мой двоюродный дядя Артур. Этот родственник из Каджарана жил на Шаумяна и был главой местного городского собрания. В день первых взрывов он в спешке убежал из своего кабинета, оставив свет включенным. На следующий день, когда он пришел на работу, то заметил, что в стене, за которой был его рабочий стол, пулей пробита дырка, аккурат там, где, по идее, он сидел. Точно такие же дырки были пробиты в стенах других кабинетов руководства города. И когда бюрократические шишки обнаружили, что на них совершено массовое покушение, то занервничали и развесили по городу кучу предупредительных объявлений, установили громкоговорители, по которым постоянно сообщали о комендантских часах и прочих мерах предосторожности, организовали переселение людей в Каджаран. Все эти дерганья Горгому-папе не нравились: он был уверен, что это приведет к еще большему оттоку населения – и не в Каджаран, а далеко за пределы Армении.
Пользуясь своими связями (от бабушек у подъездов до руководителей заводов), Горгом-папа почти в каждом доме Капана организовал маленькое бомбоубежище. Геворг-хопарь отмечает, что это было возможно еще и благодаря давним и исключительно армянским традициям градостроительства: фундамент зданий ставили мощный, из-за чего подвалы выходили глубокими и надежно защищенными. Отец и его друзья находили вменяемого бывшего собутыльника и обязывали его инструктировать соседей. В течение буквально недели почти весь центр города был подготовлен к новым атакам: в подвалы привезли матрасы и покрывала, кое-где провели воду и установили толстые двери. Такую же дверь Кармен попросил установить в подвале у своего подъезда, но поскольку в его доме жил еще и Герасим, то Горгом-папа ему посоветовал прятаться в соседнем доме.
За этот месяц из сорокатысячного Капана уехали насовсем максимум тысяча человек, еще тысяч пять скрылись в Каджаране и окрестных деревнях, так что многие остались – не все, конечно, из-за инициативы Горгома-папы, но из-за нее в том числе. Тогда же, чтобы показать всем, что он верит в лучшее, отец согласился вместе с Титико поехать в Турцию продавать газовые конфорки и золото, оставив Белу-маму и меня с Геворгом-ахперем в Капане.
К этой поездке в Турцию Титико готовился еще до войны, а еще дольше искал себе попутчика. Все его друзья отказывались с ним ехать, потому что никто не верил в эту авантюру: Титико утверждал, что в Турции много газа, но и огромная нехватка нормальных газовых конфорок, и что один его троюродный грузинский дядя на этом сколотил состояние. И про золото этот его дядя сказал: в Турции много ширпотреба и золото там самое поганое, так что если привезти материалы с высокой пробой, то с руками оторвут. Поездка в Турцию считалась подозрительной и никому не делающей чести: «Вы что, где-то в Стамбуле будете жить в гостинице и платить за это?! Есть тамошнюю еду, платить еще за это – и вас не будет рвать после этого?! Общаться с турками, пожимать им руки, а потом мыть эти же руки турецкой водой?!» В общем, много патриотического бреда Горгом-папа и Титико услышали в свой адрес, прежде чем выехать в сторону Арарата. Но у Горгома-папы была еще одна, более высокая цель для поездки в Турцию, и про эту цель он рассказал только Беле-маме: он хотел взобраться на вершину Арарата и, по максимуму используя знания, накопленные за время бузотерства с ребятами-с-моста, взорвать его вершину, сделав таким образом гору чуть ниже. Аргументировал он свое решение просто: Арарат армянам больше не принадлежит, Турция его нам никогда не вернет и если гору взорвать, то, во-первых, это будет уже не та гора, за вершину которой зацепился Ноев Ковчег, а во-вторых (хотя отцу никогда не нравилось, когда есть что-то «во-вторых»: на его взгляд, у любого действия должна быть одна понятная причина), отец полагал, что его поступок вдохновит других армян и если каждый из них взорвет хотя бы миллиметр высоты этой горы, то Арарат вообще сравняется с землей.
Когда в конце 1991 года Горгом-папа и Титико, зарядив целый КамАЗ конфорок с припрятанным внутри золотом высокой пробы и кучей тротила, выдвинулись в сторону Турции, Капан стали бомбить в очередной раз. Атака началась ближе к вечеру, когда у нас дома оказался Кармен. Как только грянул первый взрыв, мать схватила брата, Кармен взял меня, и мы побежали на выход. Кармен сказал: «Побежим в "Ско", там все наши». Брат схватился за решетку в подъезде и заорал: «Мой чебурашка!» Геворга-ахпера пытались оторвать от нее, но держался он мертвой хваткой и орал истошно: «Мой чебурашка! Возьмем и моего чебурашку! Я Нареку обещал!» Понимая, что сейчас будет истерика, мать опустила меня на пол в прихожей и побежала в нашу комнату, чтобы забрать маленького плюшевого чебурашку, которого, как все поняли, Геворг-ахперь когда-то обещал показать сыну Ско, Нареку.
Спустившись ко входу в подъезд, мы завернули за дом, чтобы побежать к мосту, миновав который можно было добраться до ресторана «Ско». Но как только мы завернули за дом, грянула вторая бомба, взорвавшая этот самый мост. Нас всех повалило ударной волной, мы с Карменом врезались в дерево. Прежде чем упасть, мы услышали леденящий душу вопль, который, как сирена, продолжался еще долго и, как оказалось, принадлежал нам всем. Все на время оглохли и продолжали орать, но Кармен, первым придя в себя, дал мне затрещину и показал, что надо бежать в подвал соседнего дома, где мы пережили первую атаку, сам схватил Белу-маму, поднял ее и поволок за собой. Подвал был уже наполовину заполнен – в основном стонущими бабушками и ревущими детьми. Мы сразу протиснулись в дальний угол, где уже когда-то сидели, и Геворг-ахперь что-то громко крикнул мне в ухо. Я неточно расслышал, и ему пришлось повторить еще громче: «Теперь уж точно придет эта шапокляк с длинными красными перчатками», и, не дождавшись моей реакции, он встал и похоже изобразил нашу окровавленную соседку, мать Вазгена, которая в прошлый раз вразвалку и со стонами ворвалась в этот подвал. На это я ему заорал в ухо: «Ты придурок!» – но нас тут же прижали к груди мать и какая-то женщина и, не разобравшись, что к чему, стали гладить по голове.
Через полчаса, когда народ еще прибывал, бомбы продолжали взрываться, но наш закуток уже пришел в себя, и я обнаружил под скамейкой портрет Сероба-воина. Кармен обнял Геворга-ахперя, поцеловал его чебурашку и сказал: «Ты спас нам жизнь, Геворик». Все наперебой говорили про то, в какое мясо нас всех разорвало бы на мосту, если бы брат не устроил истерику из-за игрушки, а сам Геворг-ахперь опять спросил про шапокляк с красными перчатками. Все растерянно посмеялись, так что мне пришлось нашептать брату, что это на самом деле была кровь по самые локти. Семилетний брат удивленно слушал, потом заплакал, обнял меня и прошептал на ухо молитву Богу: «Пусть ни у кого из нас, ни у брата, ни у мамы, ни у папы, ни у меня, ни у дедушки с бабушкой не будет таких кровавых рук, ног и тем более головы. Я тебя нормально прошу, а то убью!» Ночью нас все-таки перевезли в подвал ресторана «Ско», и мы втроем (я – в обнимку с портретом Сероба, брат – с чебурашкой, Бела-мама – с нами всеми) спали на кровати в комнате, которую когда-то Ско построил для Горгома-папы, чтобы он там развлекался с любовницами.
Ту ночь, а потом еще несколько дней подряд город бомбили безостановочно. В ресторан «Ско», ставший штабом тех, кто был настроен уверенно и хотел оставаться в Капане, поступала информация о снесенных зданиях и убитых людях. Из тех, кто был близок к нашей семье, погибло сразу несколько: ереванского следователя, к тому моменту отца восьми дочерей, убило насмерть в аптеке рядом с городским рынком, куда он забежал, чтобы взять лекарства для раненых; Артур, его мулатистая жена и Григорий-старший погибли в собственном доме – точнее, первый удар этого дня бомбардировок был нанесен в основание 16-этажного дома за спиной памятника Давид-Беку, обрушился весь дом, погибли все жители; вторая дочь старого друга семьи Арцвика Асмик погибла на улице с мужем и детьми; несколько пгверчских братьев и сестер Сати-тати вместе с семьями, а также сестры и братья некоторых ребят-с-моста погибли в разных концах города.
«Как я к вам быстро добрался – это вообще, э, понимаешь ли, в чем дело, легенду можно писать, какой я путь прошел и сколько денег за это заплатил», – рассказывает Геворг-хопарь. Но действительно, дядя приехал из Москвы в Капан быстро, уже на второй день бомбежек, и направился сразу в подвал ресторана «Ско», где мы уже успели похозяйничать – поставили в нашей комнате телевизор, видеомагнитофон и крутили фильмы со Сталлоне и Шварценеггером. Помню, что при полном мраке он зашел к нам и тут же, узнав, что Горгом-папа в Турции, заявил, чтобы мы собирались, потому что сейчас же полетим в Москву. Ну и понятно: на улице ждет машина, в Ереване – самолет, а в Москве Сати-тати в истерике. Бела-мама ответила, что ценит его желание помочь, но она ждет мужа, которому обещала никуда не уезжать, пока стоит дом, в котором находится наша квартира. Так и не дождавшись приезда Горгома-папы из Турции, дядя тем же вечером улетел в Москву, взяв с собой семью Герасима.
Горгом-папа, вернувшись после двухнедельной поездки в Турцию, погряз в депрессии. И дело даже не в том, что он и Титико приехали, оставив конфорки в Стамбуле и так ни одной и не продав, а продав только золото, да и то по дешевке и ради того, чтобы хватило денег вернуться обратно. И не в том, что половина домов в Капане была разрушена, а по городу шастали присланные из столицы боевики, которые ужесточили комендантские часы и автобусами вывозили людей в Каджаран. И не в том, что его родной брат прилетел в Армению, чтобы без его ведома забрать его семью в Москву. И даже не в том, что несколько знакомых, увиденных отцом на центральной площади перед мраморным мостом, бросились поносить его последними словами за то, что он задержал их в Капане, из-за чего погибли их родные, а его план жить обычной жизнью потерпел крах.
В депрессию его вогнало то, что никому из капанцев и дела не было до того, что отец смог взобраться на Арарат и подорвать несколько метров его высоты. Горгом-папа рассказал про эту диверсию нам и своим друзьям, те рассказали другим, об этом даже сообщили по местному телевидению, но эффект оказался ровно обратным: капанцы не стали вдумываться в символическую значимость этого взрыва и возненавидели Горгома-папу за зазнайство.
А добило отца столпотворение перед гостиницей «Зангезур». Горгом-папа шел от моста к ресторану «Ско», чтобы встретиться с нами, и увидел, что через дорогу стоит толпа с разными флажками (кто-то даже перевернул армянский флаг, сделав его типа колумбийским, а стоящий в первых рядах Кармен держал в руках половину армянского флага, думая, что сделал из него румынский), а вперед выходили детские и взрослые ансамбли с музыкальными инструментами и пели гимны стран мира. У отца и стоящего рядом с ним Титико был шок: город в разрухе, а человек пятьсот горланят с утра перед гостиницей и распевают «Марсельезу» и прочие гадсейвдзекуины. Понимая, что своим появлением на этом концерте они могут навлечь очередную волну негодования, Горгом-папа отозвал в сторонку Кармена, который им поведал, что гимны поют в адрес делегации европейских миротворцев, которые уже несколько недель как в Капане, но за пределы гостиничных номеров пока не выходили. А ведь это, продолжил Кармен, важно, чтобы встретить людей по-семейному, по-домашнему, чтобы они нам помогли, закончили войну или вывезли из страны.
Отец, не дослушав друга до конца, психанул и, обозвав Кармена трусливым жополизом, двинулся в сторону ресторана «Ско». Зайдя туда, он бросил нам с Геворгом-ахперем мешки с фундуком и мандаринами (Геворг-ахперь: «Чтобы расколоть фундук, тебе нужен мой нож. А где ты его возьмешь? Понятно же, ты отдашь мне половину своих орехов, а я тебе – один мандарин»), обнял Белу-маму, крепко поцеловал ее и тут же отозвал Ско в одну из комнат, куда с ними пошел и Кармен. Там отец разразился тирадой, что все эти миротворцы, которые вряд ли даже иностранцы, – говноеды, а люди, поющие им гимны, – говноеды вдвойне, а те, кто за этот месяц успел уже уехать из города, – говноеды в арифметической прогрессии, а если друзья сейчас станут ему перечить, то будут говноедами в геометрической. Ско и Кармен помолчали в ответ, и тогда отец поведал, что на обратном пути из Турции они с Титико заехали в Горис, где встретили приятеля Ско из Керчи, который доставал им когда-то левисовские джинсы и банановые презервативы. Как выяснилось, этот фарцовщик переориентировался с импортных товаров на оружие, – и вот Горгом-папа договорился с ним о поставке в Капан сотни «калашей», нескольких сотен гранат, нескольких тысяч патронов и двадцати снайперских винтовок.
Не дав друзьям опомниться, Горгом-папа заверил, что никто ни в кого стрелять не будет – оружие нужно, чтобы показать населению, что Капан никому не сдастся. Те, кто мог уехать, уже уехали, так что главное теперь – сохранить в Капане тех, кто еще терзается сомнениями, выбирая между патриотической привязанностью к собственной земле и объективной оценкой происходящего. Там же, в подвале ресторана «Ско», Горгом-папа, узнав, что один из ближайших его друзей, Герасим, уже дал деру, поклялся никогда в жизни больше не общаться с ним. Мысль о трусливом друге никак не уживалась у Горгома-папы в голове: сдрейфить мог кто угодно, но не тот, кто несся в детстве добывать порох, участвовал в сотне драк, убил человека, долго держал в тайне свою влюбленность и успел посидеть в тюрьме. Мама, намекая, что вообще-то и нам бы лучше свалить, услышала от него: «Что в мирное время, что на войне – какая разница?! Неужели так сложно быть нормальным человеком?» В общем, за непоследовательность Герасим был проклят раз и навсегда, и стоило кому-нибудь завести о нем речь, как отец моментально мрачнел и просил на это ничтожество не тратить зря слов, времени и внимания.
На следующий день город опять бомбили, и на этот раз мы побежали не в подвал ресторана «Ско», не в ближайшее бомбоубежище в соседнем доме, а в самое крупное бомбоубежище, которое находилось под трибунами городского стадиона. Туда же прибыли и остальные отцовские друзья с женами и детьми. В тот день были слабые взрывы, и у нас, находившихся глубоко под землей, не возникало параноидального ожидания, что вот сейчас бомба шарахнет в затылок. Там было пусть и сыровато, но кто-то постоянно разводил сухое теплое молоко, раскладушек на всех хватало, а бабушки в одном из больших помещений уютно смотрели «Богатые тоже плачут», при этом сигнал антенны был настолько плохой, что смотреть можно было только в полном молчании. Как потом оказалось, внук одной из этих бабушек записывал сериалы в Каджаране и на выходных привозил несколько VHS. Так мы попали в место, которое мой отец перед отъездом в Турцию проспонсировал, а его друзья подготовили. «В тот день, – говорит Геворг-хопарь, – твой отец стал главарем сопротивления». Так его в бомбоубежище и называли – «араратский подрывник», более того – вскоре объявилось несколько групп студентов, которые собирались в экспедицию на следующий подрыв Арарата. Отец пытался задержать их в городе, где толку от них было бы больше, но остановить молодежь было невозможно. Родители их приходили со скандалами к Горгому-папе, что он посылает детей на верную смерть. Тогда отцу пришлось собирать всех и убеждать сейчас остаться и помочь, а Арарат всегда можно взорвать в мирное время. Так никто никуда не поехал, и эти студенты стали отцовскими боевиками.
Бела-мама, правда, отвергает мысль, что кто-то посчитал Горгома-папу таким ответственным человеком. «Ничем он не руководил, никому не приказывал. Он вел себя в подвале так, как вел бы себя в обычное время». Ночью того дня отец организовал шашлыки на стадионе, куда пришли люди и из других бомбоубежищ. Поле стадиона было освещено естественным светом. Казалось, что на небе нет места для хотя бы еще одной звезды – настолько было ярко. Титико, стоявший тогда рядом со мной и Геворгом-ахперем, объяснил, что после бомбардировок всегда так – воздух разряжается, рассеиваются облака, что-то там конденсируется, что было уже сложно для моего девятилетнего мозга, – а брат ему ответил, что пусть тогда всегда бомбят. «Ваш отец, – сказал Титико тихо, – этого и добивается». В ту ночь разнеслась весть, что благодаря Горгому-папе в городе появится оружие, которое будет распределено среди мирного населения. Ту же ночь я и Геворг-ахперь провели на воздухе, сидя на верхних скамейках стадиона, поедая фундук и мандарины и глядя в звездное небо. «А отлично, да, на войне?» – спросил типа тогда Геворг-ахперь, но я ему ничего не ответил: рот был забит мандаринами, а на звезды невозможно было наглядеться.