Бела-мама, взявшая шефство надо мной, не уставала попрекать отца, что тот растит другого их сына как редкостного придурка. Горгом-папа, утративший надежду, что из старшего сына выйдет толк и вырастет глава семьи, отвечал ей, что так и надо, и пусть-ка Геворик (так в семье звали брата, меня – Гогик или Гарик) и дальше растет как трава. Совсем мать расстроилась, когда произошло наше с братом негласное разделение: я стал маменькин и музыкальный, а Геворг-ахперь – папин и строительный.
Жизнь у отца была так построена, что утром рано ему никогда просыпаться не нужно было. Сначала он кафель клал по городу и был сам себе хозяин, а потом перешел на строительство теплиц и был уже владельцем предприятия, в котором у него разные обязанности выполняли его же друзья – Вруйр и Кармен (у остальных были свои занятия: Ско держал ресторан, Герасим рулил в текстильном цехе, а Убо был кем-то в местном аэропорту). Все эти парники ребята-с-моста строили в своих селах в связке с местным муниципалитетом, и дело это первоначально было отчасти организовано на их энтузиазме. Отец сам собирал каркасы и закупал семена, да и зародилось это как идея, как бы чем помочь родной деревне, чтобы почувствовать над ней свою потерянную, но живо ощущавшуюся княжескую власть. Заказы железа и стекла шли в Москву через Геворга-хопара, а капанский райком обязался выделить землю и найти людей, которые бы в этих парниках выращивали овощи и фрукты на продажу, часть денег от которой отходила городу, часть на зарплаты, а часть – отцу и его друзьям, всем примерно по трети. Начали они это году в 1988-м, и самая обширная сеть теплиц была построена, конечно же, в родном для Горгома-папы Шикагохе (и даже настолько разрослась, что соединила село с соседним Тцавом), а уже в начале 1990-х получили заказ построить такие же теплицы в Ленгрупе и у лампового завода под Каджараном.
Примерно каждый день, когда я уже был в школе, а мать в музыкалке, Горгом-папа после очередной пьянки просыпался около полудня от толчков вернувшегося из школы Геворга-ахперя. Отец просыпался с похмелья и гонял брата за водкой – если не было в холодильнике, то Геворг-ахперь бегал через мост в ресторан «Ско», где ему выдавали ледяную граненую стопку, и, приложив ладонь сверху, прибегал обратно домой, где отец, уже более-менее раскачавшись, готовил на кухне свою фирменную яичницу. Про эту еду есть две версии: по одной, маминой, было 237 разновидностей яичницы, по другой, брата, – всего 216. Рецепта особого не было: десять яиц взболтать, посолить, жарить на сливочном масле, есть хлебом вместо вилки и только из сковородки. Сам отец, вспоминает Бела-мама, утверждал, что яичницы его разнятся по дозировке самого важного ингредиента – души, которую он в нее вкладывал; чем сильнее его одолевало похмелье, тем больше души уходило на стряпню. Геворг-ахперь говорит, что его завораживало, когда Горгом-папа ставил перед ним большую дымящуюся сковороду, купленную когда-то только для этих яичниц, и торжественно сообщал: «Восемьдесят восьмой сегодня получился!» Брат мог ответить ему что-то типа «Мало! Позавчера тоже был восемьдесят восьмой!», тогда отец отвечал: «За водкой долго бегал, кураж растерялся. Но сегодня хорошо, неделю назад вообще тридцать седьмой еле получился». – «Ууу, – дерзил ему брат, за что получал обязательный покровительственный подзатыльник, – я хочу двести шестнадцатый!» – «Ешь давай, завтра попробуем на сто пятьдесятый замахнуться», – и вот так они вдвоем, рассуждая о душевности еды, уплетали эту яичницу, после чего выезжали на объекты.
Бывало, что они заезжали в детский сад (а позже и в школу), но по другой причине: у Геворга-ахперя там завелась куча подружек, сходящих по нему с ума, и отец с братом приезжали к забору, подзывали тех, которые брату более-менее нравились, дарили им мороженое и ехали дальше. Брат вспоминал, что, когда через день-два отец оставлял его в детском саду, то обязательно можно было видеть, как какая-нибудь девочка ходит с фингалом под глазом, который ей поставила ревнивая подруга, еще одна сама приносила ему пирожок, а третья, которую оставили без подарка, уже успела рассказать воспитательнице, что брат дарит то, что вредно для здоровья. Получив традиционных нагоняев, Геворг-ахперь окружал себя фанатками и сообщал, что вот та третья – стукачка, после чего обязательно находилась какая-нибудь ретивая, которая бросалась искромсать той лицо, а брат, конечно, даже и не думал их разнимать. Что касается собственных драк, то в саду Геворг-ахперь не забывал постоянно козырять, что он «Горгоми тыкха», поэтому его уважали. А девочки только и мечтали о том, чтобы брат их поцеловал, а в то же время он, подлец, отвечал, что если они хотят, то могут его поцеловать в щеку, губы же он держит для своей единственной. Весь зацелованный с макушки до пят, Геворг-ахперь, перейдя учиться в школу, гордился, что сам до сих пор не поцеловал никого.
В первый же день в школе Геворг-ахперь влюбился, и не в кого-то там, а в девятиклассницу Гоар Татевосян, стройную девочку со светлыми волосами, зелеными глазами, маленьким носом и пухлыми губами, в три раза выше него, для которой брат на построении стал «обожаемым» – подопечным, за успеваемостью которого ей отныне нужно было следить. А уже на второй день милиционеры привели его под ручки, заявив, что он был пойман продавщицей универсама за кражу какой-то аляповатой юбки, которую брат намеревался подарить новой возлюбленной. Геворг-ахперь даже и не думал оправдываться: у него были деньги, чтобы купить эту юбку, но уже на подходе к кассе он осознал, что романтичнее украсть. И опять была родительская ссора, где у Белы-мамы был главный аргумент, что сын ворует, а у Горгома-папы, как ему казалось, аргумент был более весомый: сын растет сообразительный и благородный, а глупости что совершает – так это так и надо взрослеть, а не то что этот (отец показывал на меня), который целыми днями сидит дома и тренькает на фортепьяно.
Так что на следующий день Горгом-папа сам украл (на самом деле нет) эту юбку и принес ее брату в школу, чтобы тот ее подарил Гоар. Прикинув, что это удачный повод развить отношения, Геворг-ахперь, протягивая ей юбку, попросил о поцелуе: «Тогда бы я точно понял, ты ли та единственная, и, может быть, сам бы тебя поцеловал в ответ», – заявил он ей. Но Гоар ответила только, что он милый, но, к сожалению, ее сердце уже занято и она сама бы хотела, чтобы ее поцеловал другой парень. Геворг-ахперь перестал ходить на занятия, завел слежку за Гоар и вскоре выяснил, что она влюблена в старшеклассника Сейрана, который был моим «школьным шефом». Тот ни на кого особо не обращал внимания – ходил к нам в гости, как будто для того, чтоб помогать мне с уроками, но прекрасно зная, что я и без него отлично справляюсь, рассказывал Горгому-папе за чаем и водкой (один пил одно, другой другое), как ему не терпится уехать из Капана, подальше от строек, заводов и намечающихся войн – и в Москву бы, в Гнесинку, к великому искусству.
Отец странно поглядывал на Сейрана, но утешал, говорил ему, что все так и будет, а он после школы обязательно поможет тому достичь духовных высот, но, когда парень уходил от нас, Горгом-папа сам просил утешения у Белы-мамы: он догадывался, да что там, практически был уверен, что Сейран непутевый, который почему-то взял его в поверенные. А Сейран слыл при этом самым симпатичным парнем в городе – уже в пятнадцать лет был под два метра ростом, с густыми бровями и четким зализанным пробором на голове. В школе даже ходили слухи, что директриса выгнала завуча, физичку и еще пару преподавателей, потому что приревновала к нему. Сейран еще и сам был чуток не в себе – по просьбе любого мог начать читать стихи и много общался с лысым учителем рисования, которого ненавидели все прочие ученики.
Долгое время Гоар и Сейран ходили к нам домой в одно и то же время проверять уроки. А через пару месяцев, ближе к моему дню рождения, вечером в гостиной брат с Гоар собрались позаниматься уроками, мы с Сейраном пошли в мою комнату, а мать на кухне в ожидании Горгома-папы готовила ужин. И тогда Геворг-ахперь устроил истерику: не прошло и получаса наших параллельных занятий, и мы услышали, как брат орет на Гоар, что она дура, что может выметаться прочь и идти к своему лопуху. Сейран, раскрасневшись, выбежал на улицу, а за ним и Гоар. Пришедший чуть позже Горгом-папа сказал брату, что тот обязательно должен извиниться перед обоими.
К Новому году в актовом зале планировался традиционный торжественный вечер, где первоклассники должны были выступить с творческими номерами: нужно было взять одну букву армянского алфавита и веселым образом рассказать о ней – и вот Геворг-ахперь выбрал придыхательную букву «т» (թ), хотя я когда выступал, то взял на автомате «г» – в нашей семье не могло идти и речи о другой. В армянском 39 букв, а в школе чаще всего классы были по 23–27 человек, так что букв всегда оказывалось больше, чем учеников. Но это никого не смущало, потому что про многие буквы особо нечего было рассказывать и на слух они звучали не очень. Тем страннее было то, что брат взял не обычную «т» (տ), а эту придыхательную, потому что звучала она как плевок и слова на нее, за редким исключением, начинались не самые приятные – «тыкель» (собственно, плеваться), «тыхель» (бить), «туйль» (слабый), «тарах» (гной), «тышнами» (враг), ну еще и «тут» (это ягода такая, из которой тутовую водку делают). Короче, не буква, а мерзость, а брат ее выбрал, потому что фамилия Гоар начиналась с нее. Придя домой, брат сказал родителям, что Сейрана не видел, не извинился перед ним еще, потому что весь день обдумывал свое выступление через месяц про букву «т». Горгом-папа сказал, что Геворг-ахперь обязательно должен будет извиниться перед Сейраном на мой день рождения.
День рождения мой должен был состояться через несколько дней, а до этого Гоар заходила к нам еще пару раз, успев научить брата стихотворению про букву «т», которое он должен был прочитать перед учителями в конце года. Эти стишки я не нашел, но смысл их был, что есть некая бабочка («титер»), которая театрально («татеракан») летала («тырель») себе весь особый («танкагин») день жизни, пока не попала на полуостров («теракынзи»), где ловец («титерабырнох») не превратил («терадырель») ее в свой талисман («тарисман»). Этот стишок был вполне в русле всех прочих номеров, которые готовились по такому случаю: кто-то наряжался в саму букву и танцевал, кто-то ставил сценку про древних героев, кто-то зачитывал энциклопедическое определение слова, начинающегося на выбранную букву, на трех или четырех разных языках – и номер брата про бабочку всем понравился и был утвержден на педсовете, и все про него забыли на месяц, до самого выступления.
В мой день рождения, третьего декабря 1990 года, брат долго не хотел извиняться перед Сейраном, пока отец его не заставил. Тогда Геворг-ахперь подошел к нему, пока тот сидел за столом, и сказал тихо: «Прости, что назвал тебя лопухом!» Сейран покраснел, а сидящий рядом его отец Титико поинтересовался, что происходит. Тогда брат еще раз повторил, что извиняется, что назвал Сейрана лопухом. Титико спросил, а что это значит, и брат через весь стол крикнул…[41] В общем, извинения так и не удались, а после окончания школы Сейран провалил экзамены в Гнесинку, его забрали в армию, после начала бомбежек он попал на фронт, где его и убили прямым снайперским выстрелом в голову в последний официальный день войны – в самом начале 1994 года.
А мы с братом, помню, на следующий день после дня рождения лежали в постели, и он жаловался, что стишок про бабочку бабский, и мы придумали новый. Чести нам это никакой не делает, но наш безразмерный стих был про парня по имени Тнарйес (обратное от «Сейран», с добавлением нужной буквы), который наш враг («тышнами»), который грустный («тахцот») – и его надо за это бить («тыхель»), и ленивый («тымбырац») – и за это на него надо плевать («тыкель») (и в этих двух строчках была рифма), и вообще он слабый гной («туйль тарах» – повторить четыре раза, чтобы уместить в оставшиеся две последние строчки). Именно этот стишок вместо поэмы про бабочку брат перед всеми и прочитал в актовом зале под Новый год, за что его в очередной раз чуть не выгнали из школы, Гоар на него обиделась и взяла самоотвод по наблюдению за его успеваемостью.
Всякий раз (после драк, прогулов, непослушания, тыры-пыры) у Горгома-папы получалось договориться в школе, чтобы брату дали еще один шанс, но терпение педсовета лопнуло после инцидента с учителем по рисованию. Он был строгим и кособоким, и как-то раз, заставив меня выплюнуть жвачку, которую я жевал во время урока, залепил мне ее в волосы. На перемене я, зареванный, столкнулся с Геворгом-ахперем, и он, разобравшись, что да как, написал на бумажке слово «лопух» и прикрепил ее учителю на спину. Наверное, никто бы и не догадался, что это сделал брат, но его сдала Гоар, за что Геворг-ахперь ее разлюбил, а его самого выгнали из школы на три месяца.
Видеомагнитофон Funai в коробке с воздушными шарами Геворг-хопарь нам прислал еще году в 1987-м, и долгое время мы были единственной семьей в Капане, у кого была подобная техника. Помню, невзрачный видеомагнитофон стоял над телевизором, а яркая коробка из-под него – в центре серванта, чтобы все гости могли быстро охренеть от такой крутой штуки. Хитом просмотров среди друзей родителей было «Падение Римской империи» с Софи Лорен и Омаром Шарифом, где в какой-то момент какой-то воин показывает на карте пути наступления и крупным планом видно, что Армянская империя в это время простирается от Средиземного до Каспийского моря. Кнопки Pause на нашем Funai не было, а считалось, что если перематывать при проигрывании, то можно повредить пленку. Поэтому просмотр трехчасового фильма затягивался до поздней ночи, потому что Горгом-папа с помощью кнопок Stop и Rew раз за разом перематывал кассету, чтобы вновь пришедший гость полюбовался, какой огромной державой когда-то мы были.
Из-за этого фильма повздорили Горгом-папа и Кармен. Друг отца, самый главный интеллектуал среди ребят-с-моста, высказался в том смысле, что на самом деле Марка Аврелия не отравили, а он умер из-за болезни, поэтому фильму нельзя верить, на что мой отец возразил, что неужто он тогда не верит, что и Армения была большой. Кармен этого точно сказать не мог, но вот по поводу смерти Марка Аврелия выразил намерение принести из дома книжку, где все черным по белому написано. В то время уже разворачивался конфликт с Азербайджаном, СССР разваливался, и, живя в самой солнечной республике, мы шустро оказались в плохо отапливаемой и неосвещаемой стране. Горгом-папа – максимально не любящий испытывать грустные эмоции, а уж тем более больше одной эмоции вообще за раз – чувствовал это как собственную трагедию, как признание своей попытки выбиться в князья неудачной, как признание своей немощности перед чем-то более могущественным. Поэтому Кармен услышал, что книжкой своей он может подтереться и дети у него – нахичеванские приемыши, откуда ему вообще что-то такое понимать и чухать. Группа друзей из-за этого опять раскололась: патриотично настроенный Герасим оказался на стороне Горгома-папы, а Ско и Убо поддержали Кармена, который, понятное дело, был лишен доли в тепличном бизнесе, так что вскоре в долю взяли еще и Титико.
Что касается Геворга-ахперя, то и он любил собирать народ в нашей гостиной и смотреть подряд два фильма – «Рэмбо: Первая кровь» и «Терминатор». У нас еще были исторические киноленты, «Великолепная семерка» и куча других вестернов, «Конан-варвар» и «Конан-разрушитель» со Шварценеггером и несколько частей «Рокки» со Сталлоне (и «Том и Джерри» еще, конечно, но их единственным фанатом был я, а меня не принимали в расчет), но брату эти фильмы казались не имеющими ничего общего с реальностью, потому что в одних были древности, о существовании которых он и не догадывался, а в других по лицу били так, что уже после первого удара человек должен был упасть мертвым или полуживым, а силу своих ударов брат смог осознать еще в детском саду. То ли дело «Рэмбо» и «Терминатор», считал он. Тут все было реальнее реального: пушки, пули, люди-роботы, люди-мясо, живая жизнь. Позже, уже из «Терминатора–2» Геворгу-ахперю больше всего нравился момент, где Шварценеггер идет по супермаркету с коробкой цветов, из которой достает дробовик, а в «Рэмбо» наикрутанской была сцена, когда вьетнамский генерал подходит к висящему в грязи Сталлоне и его же армейским ножом соскабливает с его груди то ли отросток какого-то важного органа, то ли прилипшую пиявку.
Так у Геворга-ахперя и повелось, что свой ножик-бабочку он в школе носил в деревянном пенале под мышкой, прогуливаясь по коридорам, а заходя за угол, постоянно тренировался, как бы так быстро бросить пенал и достать оттуда оружие. С вырезанием органов у него была другая затея: во время перемен он забегал с пеналом в мой класс (в собственном чудить было уже не так интересно) и приставал к девочкам с родинками, чтобы их отрезать (у Шушан была большая, торчащая – на шее), или к парням, чтобы выбрить затылки.
Больше всего с этим вырезанием доставалось, конечно же, мне: среди ночи я просыпался и видел, как Геворг-ахперь, лежа на своей части кровати, с нежностью вампира смотрел на меня. На вопрос, почему не спит, он отвечал, что вот пришел к выводу, что у меня чересчур большие уши и их надо бы чуть-чуть подровнять. Иногда у меня оказывался чрезмерно огромным нос, иногда – непропорционально острыми локти, слишком жирными пятки. И все это брат норовил исправить, а я еле отбивался. Однажды ночью Геворг-ахперь даже полез мне в трусы, где увидел эрегированный под утро член, который тут же счел непомерно длинным, из-за чего я проснулся с визгом.
Еще страдала Бела-мама, потому что брат мог ни с того ни с сего позвать в гости ребят с улицы, чтобы в «дцатый» раз посмотреть «Рэмбо» и поиздеваться за сеансом над ними, а матери в таком случае приходилось либо готовить огромное количество пирожков с картошкой, либо покупать в кафе напротив кучу мороженого. Иногда к нам заходил Герасим, который, видя, как Бела-мама впахивает на кухне, помогал ей с готовкой. Чтобы сдержать Геворга-ахпера, Герасим вызывался играть с ним в войнушку, но часто прямо-таки умолял брата успокоиться. На это Геворг-ахперь шантажистски отвечал, что есть один способ от него избавиться – это принести в жертву собственных детей, чтобы брат мог издеваться над ними. Тема детей была для Герасима стремной: вернувшись из тюрьмы, он опять навещал Сильву, которая жила в деревне, но вот семью создавать с ней он не решался. Это мучение длилось уже больше десяти лет – жениться ли, будучи излечившимся лунатиком, на бывшей девушке друга, которую к тому же изнасиловал другой его друг.
Наговорившись про это с Белой-мамой и так в очередной раз ни на что не решившись, поздним вечером Герасим заходил в гостиную, чтобы попрощаться с нами, а я и Геворг-ахперь сидели и смотрели «Рэмбо». Иногда, посидев с нами чуть-чуть, он просил брата пересказать, о чем фильм, и Геворг-ахперь в миллионный раз, активно жестикулируя и понтуясь припрятанным ножиком, включался: вот есть крутой парень, он всех рубит, у него крутой нож, потом он встречает девушку-вьетнамку, она его спасает, а сама погибает, потому что на войне все погибают, кроме крутых парней. Муму добродушно улыбался Геворгу-ахперу, чесал загривок, просил не стать все-таки хулиганом и уходил, полный грустных мыслей. Так продолжалось год: Геворг-ахперь измывался над Герасимом, настаивая, чтобы тот принес ему в жертву своих детей, дабы он от него отстал, а потом опять пересказывал «Рэмбо». А ближе к концу 1991 года, когда уже стало понятно, что войны с Азербайджаном не избежать, Герасим сыграл с Сильвой свадьбу и первым своим делом выпил за семилетнего тогда Геворга-ахперя, с помощью которого осознал любовь к своим тогда еще не родившимся детям.