А теперь – отдельно про Акопа и Ованеса. Высокомерным ботаном я не был, поэтому эти двое по утрам встречались со мной на мосту через речку и там списывали домашнее задание. Иногда я просил у матери одежду им передать, а когда мы фотографировались в конце каждого года, то на всех трех фотографиях мы с одинаковым красным галстуком на резинке и в подтяжках с волком и зайцем из «Ну, погоди!». Я их не различал, были они таким коллективным Акопуованесом («у» – соединительный союз в армянском языке), но они не обижались, говорили, что даже родная мать их не распознаёт. Сам я жил в семье с достатком, и если мне родители в чем-то и отказывали, то в воспитательных целях, а семья близнецов была другим миром – убогой коммуналкой, полной суеты и перегородок, без мужчины, с трехэтажной кроватью. В 1989 году они праздновали день рождения у себя: набилось человек десять, бабушка загнала нас за одну из перегородок. За другой орала их мать, за третьей были мешки с семечками (это бабушка каждый день ходила торговать ими на перекресток у фонтанов), а мы пытались играть в королевство. Братья были принцами, я – служкой, орущая за шторкой их мама – умирающая королева, не способная уже выбрать наследника, куча рыцарей и принцесс, интриги двора, из-за которых уже ко второй минуте большинство персонажей оказывались зарезанными или выброшенными из окна, а заканчивалось все коронацией бабушки. Офсана тогда сделала небольшую корону из теста, инкрустировав ее семечками, – и мы прикинулись мертвыми в ожидании прихода этой старой женщины. На этом, собственно, день рождения и закончился, не успев толком начаться: зашла бабушка, Офсана кинулась было нацепить на нее царский атрибут, но та сделала большие глаза, накричала на нас, что мы издеваемся над хлебом, дала каждому по подзатыльнику, каждого по отдельности обозвала придурком и выставила за дверь. В коридоре, пока все в сутолоке искали свою обувь, разозленная Офсана забрала сверток с подарками, ее примеру последовали еще парочка ребят. У меня и в мыслях не было брать обратно принесенные желтые рубашки.

По дороге домой я говорил Офсане, что жалко близнецов, их маму и бабушку. А Офсана, наоборот, считала, что та семья состоит из придурков и никто не смеет с ней так обращаться, и что если у меня есть мысли стать с ней женихом и невестой, то мне нужно зарубить себе на носу: никогда – слышишь, никогда! – не смей так со мной обращаться. Я запутался и не понял, почему же она тогда вернула мне кольцо, а сейчас опять заговорила о свадьбе.

Дома я бросился к Беле-маме и, заикаясь и запинаясь, рассказал, что моя музыкальная жизнь еще не так несправедлива, как обычная жизнь Акопуованеса. Я требовал, чтобы братья немедленно переехали жить к нам, чтобы их бабушку отправили в санаторий, что их маму еще можно вылечить, что пусть Сати-тати вернется и все придумает. Этой же ночью я слышал, как мать с отцом переговаривались и Горгом-папа сказал, что близнецы эти – внебрачные сыновья одного из Григориев (старший сын врага нашей семьи Артура, некогда начальника отдела спорта по району, а ныне – мужа единственной в округе мулатки-проститутки), который выплачивает алименты, но знать не хочет об этой семье. Мне показалось, что суть разговора была такая, что не нужно поэтому им помогать, и я тогда метнулся в родительскую комнату, чтобы настоять, что близнецам нужно помочь. Не дав никому опомниться, я побежал на кухню и достал из-под мелкой, в синюю клетку клеенки, постеленной на кухонном столе, свою заначку – некогда найденные перед подъездом три рубля одной купюрой. Этой бумажкой я махал ночью перед родителями, срывая себе голос и убеждая, что завтра я отдам ее Акопуованесу и будет им счастье. Отец пожал плечами, мама нежно улыбнулась, и я, успокоенный, пошел спать.

На следующий день рано утром я традиционно встретился с близнецами на мосту. Пока они переписывали домашнее задание, я сунул одному из них свои три рубля. Второй посмотрел на меня удрученно, а первый вернул деньги. Я повторил попытку, сунул на этот раз деньги в руку другому из них, тогда первый удрученно на меня посмотрел, а второй вернул деньги. Чтобы мне было яснее, один из них еще сказал: «Не надо над нами издеваться, и без того все плохо», – что ясности не добавило, но про себя я решил, что им воспитание не позволяет взять мои деньги вот так и что мне нужно найти другой способ, чтобы они их взяли. На подходе к школе встретился мудаковатый отец главного задиры класса, Алана, который пригрозил близнецам, что если их бабушка еще раз сделает хоть что-нибудь его сыну, то их семья проблем не оберется. В самом классе к Акопу и Ованесу подошли несколько детей с требованием вернуть подарки, на что братья смиренно согласились. Обедали близнецы в сторонке принесенными из дома пирожками со вчерашнего празднования. Смотреть мне на это было невыносимо, поэтому я убежал из школы и направился в сторону перекрестка. Там я нашел их бабушку с мешком семечек, сказал, что тороплюсь, и купил на все – 15 копеек стоил маленький стакан, 25 – большой, – взял 12 больших. Уже стоя с кульком в руке, вместо удовлетворения я испытал непонятное чувство стыда; я вроде бы пытался помочь, но было ужасно не по себе, как будто моя помощь была некстати. И самым важным был этот кулек, от которого сейчас же нужно было избавиться как от улики.

Я побежал домой, поднялся на пятый этаж и начал быстро лузгать семечки – другой идеи, как избавиться от них, мне в голову не пришло. И я грыз их часа четыре до тех пор, пока не онемел язык, не устали пальцы и не пробило на сушняк. Взвинченный, но в полной уверенности, что оставшиеся процентов девяносто можно сгрызть быстрее, я спустился домой попить, где столкнулся с пьяным Горгомом-папой. Увидев следы шелухи на моей футболке, он поинтересовался, что это все значит. И я ему соврал, впервые в жизни, что ничего, что это так, мы в школе побаловались. Отец всё просек, надавил и заставил сказать правду. За намерение помочь братьям он похвалил, а вот за вранье отчитал: дал мне всего стакан воды и потребовал, чтобы к утру я все сгрыз, сам, без маминой помощи и мухлежа. Грыз я их, пока не уснул за кухонным столом, и отец, карауливший рядом, отнес меня в кровать.

А близнецы потом часто оставались у нас дома, но бессмысленно – ели, играли, смотрели телевизор и не проявляли желания сделать вместе домашнее задание. В 1992-м, уже когда город стали активно бомбить, вся их семья оказалась в бомбоубежище, куда угодил снаряд. В тот день там погибло много знакомых, в том числе и близнецы с их психованной мамой и странной бабушкой. Горгом-папа корил себя за их смерть: за несколько лет до этой бомбардировки именно мой отец, видя, как я переживаю за Акопа и Ованеса, помог их семье перебраться из коммуналки за загсом в несчастную трешку рядом с больницей.