На девочек в школе я не заглядывался по трем причинам. Первая – Офсана: она пусть и училась в параллельном классе, но всегда мысленно была со мной, во время перемен мы обменивались взглядами или тычками, на обеде я сначала в упор, а после замечания, что ее это смущает, уже периферийным зрением следил, с кем она общается. Вторая – дочери друзей Горгома-папы: все старшие уже были отцовскими друзьями записаны в мои будущие жены, а все младшие – в жены Геворга-ахперя. Еще Кармен усыновил обоих сыновей Меломании, но поскольку родным отцом этим детям он не являлся, то и дочерей своих его друзья отказывались ему отдавать: пусть дочери сначала вырастут, и если окажутся совсем страшненькими, то забирай, так и быть. У Убо с Жасмин тоже был сын, Арман, но и за него никто своих дочерей не давал, потому что сам Роберт был глуповатый и все боялись, что такое могло передаться по наследству. У Ско с Жасмен родились Нарек и Соня, но Оскар, как вспоминает Бела-мама, не хотел женить своих детей и детей друзей – считал, что поедет в Ереван и выберет из тамошних. Только у Герасима не было детей, но он сам все тянул и не мог решить, связывать жизнь с Сильвой или нет. Третья причина – Бела-мама: мысль жениться на матери становилась все призрачнее, хотя до конца еще не выветрилась.

Офсану, что и говорить, я профукал сам. Не зная, как с ней обращаться, я считал за норму краснеть и беленеть при встрече, спрашивать настойчиво, куда она дела подаренное мной кольцо, и если что-то и дарить сверх него, то максимум сырок из столовой, а еще – таращиться в ее огромные глаза. И пока я был тем еще ухажером, мой одноклассник Алан и еще один парень из офсановского класса, Гарик (или Гагик его звали), обступили ее со всех сторон. Собственно, эти отношения я развалил даже без конкуренции: как-то раз Офсана отвела меня в сторонку и попросила так на нее не глядеть, а то ей сны страшные снятся, что я ей скручиваю руки глазами, заставляю ее плакать своим взглядом, что она тонет в собственных слезах, всасываю ее в свои глаза и еще куча мерзких действий, какие только можно делать глазами. Я ответил в том смысле, что вообще-то она моя и как хочу, так и смотрю. Так, слово за слово, я в итоге малодушно выдал, что не понимаю, чего она хочет, я-то, мол, вырасту еще и сначала попытаюсь жениться на матери, а если не получится, то тогда, конечно, на ней, так что нечего возникать. Человеколюбивая Офсана не стала меня обижать, а только вежливо повторила, что по поводу своего будущего я могу думать что угодно, но вот взгляды эти лучше прекратить. Дома, где я, выставляя себя в крутом свете, пересказал эту историю отцу, получил совет, что, раз девушка смущается, может, стоит поумерить слежку. Вот тут-то и началось мое горение от ревности, когда прямо на нее я не мог посмотреть, ничего уже вообще не мог, кроме как украдкой подглядывать и тихо беситься, если слышал ее смех или если ей было весело играть в салки с другими парнями и даже в классики с девочками. Ну и тут же – все это в течение первого-второго классов – наступила следующая стадия безумства: на утренних построениях перед школой она могла с кем-то задираться, салить в спину, корчить рожи – делать все то, что меня восхищало в ней давно, еще с детского сада; но сейчас, когда она, например, неровно становилась по линейке, я обязательно подходил и занудно наставлял, что хорошие девушки так себя не ведут. Короче, был я не то что Алан с Гагиком – эти ребята были спинозами флирта.

Первый, как рассказывали в школе, нашел кошку Офсане (а позже признался, что украл, чтобы ее порадовать); он же после уроков ногой сломал спинку стула нашего учителя по рисованию, который невзлюбил ее; он же, будучи тогда второклассником, дружил больше с ребятами из пятого-шестого классов – был просто на самом деле шестеркой у них, бегал за сигаретами, но при этом звал ее познакомиться с его друзьями; он же приезжал в школу на велосипеде, а потом отвозил на нем Офсану до дома; он же печатными буквами на всех стеклах женского туалета расписал «ОФСАНА Я кажется ЛЮБЛЮ ТЕБЯ», так что все догадались, но никто не смог его за это наказать; он же в столовой напрочь отказывался есть свою котлету и благородно и как бы небрежно, завернув ее в салфетку и приукрасив уродливой оранжевой маргариткой с городской клумбы, отдавал Офсане.

Гагик тоже не отставал – он, как мы часто видели из окна, на уроках физкультуры быстро отжимался, а потом подбегал ее подбодрить; он же играл нападающим за сборную школы по футболу с ребятами из четвертого класса, да так много забивал, что Офсана ходила поболеть персонально за него; он же после этого футбола заламывал всех одноклубников и соперников из другой команды в армрестлинг и после каждой победы посылал ей воздушный поцелуй; он же после землетрясения в Ленинакане ходил по квартирам всех учеников начальных классов, собирал одежду и еду, основал это движение и привлек туда Офсану; он же макал в творог, облизывал, а потом целовал свой октябрятский значок, всякий раз вызывая дикий хохот по всей столовой; он же выдувал самые большие пузыри из советской мятной жвачки, которой не забывал угощать и Офсану.

Эти двое, Гагик и Алан, уважали друг друга и совершенно справедливо не считали меня за человека. У Гагика еще было весомое преимущество: он учился в том же классе, что и она. И классе в третьем, когда для меня стало очевидно, что с Офсаной ловить нечего и чувства мои притупились (то есть как притупились – после очередного моего загончика на тему порядочности она вернула мне кольцо и попросила держаться от нее подальше; я тогда заистерил и тут же передарил у нее на глазах это кольцо не помню какой девочке рядом), я стал переживать за Алана.

Весной 1991 года в сторону Капана впервые загрохотала установка «Град». Я тогда был в школе, и, помню, первое, что сказала Нелли Арутюновна, было обращено ко мне: «Опять твой братишка балуется?» Она подумала, что это Геворг-ахперь серу со слюдой подрывает под окном. И только когда затрещала сирена, все поняли, что это сигнал к срочной эвакуации. Не знаю, что мной двигало (благородство, наверное, что еще), но первое, что я сделал, – это перепрыгнул через парты, схватил Алана за затылок и крикнул в лицо: «Спасай Офу!» Он сделал глаза больше моих, закивал и пулей бросился в коридор. Гагик, как потом оказалось, действительно замешкался – то ли в шкаф полез, то ли убежал на крышу, но про Офсану не подумал, а Алан был тут как тут – пока нас строили на первом этаже, чтобы цивилизованно эвакуировать, Алан с моей бывшей возлюбленной уже сбежали из школы и нырнули под мост, находящийся напротив окна квартиры, в которой жила моя семья. В тот день они спаслись и, как рассказывал Алан, поклялись жить вместе. Но через пару недель началась реальная война, мы сами где-то постоянно скрывались, а когда бомбежки шли уже полным ходом, стало известно, что Офсана оказалась в том же укрытии, что и близнецы Акоп и Ованес (о них позже), где и нашла свою смерть.

На дочерей отцовских друзей я и Геворг-ахперь внимания никогда не обращали. Вот как это объяснить: мы были сыновьями Горгома и наш отец был круче своих друзей, которых сам называл по-русски долбоебами и вытаскивал из передряг. Поэтому мы, конечно, общались с их детьми, но всегда пренебрежительно; что они есть, что их нет, красотки они или уродины – один хер, все равно это были отчасти нелюди. Вруйрова Милена для меня была самовлюбленной дылдой, потому что носила прическу с начесом, его же Мара для Геворга-ахперя – позершей, потому что ходила то в розовых, то в сиреневых лосинах; Оскарова Соня была тихой рыбой, потому что, приходя к нам в гости, пропадала на кухне, помогая нашей маме мыть посуду. Говоря совсем откровенно, я и Геворг-ахперь в каком-то смысле перехваливали и мифологизировали друг друга – мне уж точно была противна мысль, что мой родной брат может положить глаз на одну из этих девочек и перестать со мной общаться, поэтому они, находящиеся на расстоянии вытянутой руки, воспринимались как антураж, обрамляющий наше с ним великолепие.

А с мамой любовная тема разрешилась с началом бомбежек. До этого что я, что Геворг-ахперь пытались копировать отца, чтобы она нас так же любила, как его. Горгом-папа, например, подвыпив, частенько взбирался после встречи с друзьями на крышу своей машины под окном квартиры и пел козлетоном серенады. Так и мы прикидывались пьяными и пели ту же глупую армянскую попсню, а мать умилялась, хотя мы не понимали смысла песен и пропевали все, что слышали. Еще в семье существовала традиция, что только Бела-мама бреет отца и подстригает ему усы, – так и мы, как только появился пушок под носом, приставали к ней, чтобы она и нас побрила. Отцу в очередной раз сломали нос, и мы видели, как мать его нежно лечит и называет ласковыми прозвищами. Той же ночью, ложась спать, я и Геворг-ахперь дали друг другу хороших тумаков, чтобы мать и за нами так поухаживала, но она в тот раз не умилилась. А как начались бомбардировки, мы еще не бегали в укрытия, а прятались дома, и я со страху прибегал в родительскую комнату, частенько заставая их за сексом. Как только я забегал в их комнату, Бела-мама тут же трансформировала свои стоны в какую-нибудь песню и отец добродушно вздыхал: «Ну вот, не даешь нам нормально потанцевать», а я принимался возмущенно убеждать их, что они дураки, что сейчас не время для танцев, когда вокруг взрывы, и они меня утешали. Помню, Горгом-папа в одну из таких ночей завел со мной разговор, заставивший насовсем распрощаться с мыслью жениться на маме. Он сказал как бы в шутку, а я понял всерьез: «Вот сколько ночей ты сейчас спишь с моей женой, столько же я буду спать с твоей, когда она у тебя появится». – «И ты будешь с ней танцевать ночью, а я опять не буду?» – «Не, – сказал пьяный отец, – с твоей мы будем оба танцевать». Мысль, что с моей женой мы с отцом с какого-то перепугу будем «танцевать» вдвоем, показалась мне несправедливой, и я честно отступил.