Оставаясь страшным как смертный грех – лупастый дистрофан с фиолетовыми висками и с ужасной дикцией, – я посчитал за счастье, что Офсана оказалась в параллельном «Б» классе. Для меня школа была скучным местом: читать, писать и считать меня научили еще дома, а из людей меня интересовала только мама.

С одноклассницей Шушан у меня сразу не заладились отношения – мы оказались соперниками за звание лучшего ученика класса, Нелли Арутюновна всегда говорила: «Снова, как всегда, лучшие Гарегин и Шушан», и девочку это, видимо, бесило. Первые несколько четвертей она мне сильно проигрывала: запинаясь, но стихи я читал лучше, писал грамотнее ее, тыры-пыры. Но потом произошли два события, которые сыграли ей на руку. Чтобы рассказать про первое, сделаю небольшое отступление.

Когда Сати-тати улетала в Москву к Геворгу-хопарю, то единственным ее наставлением было научить меня писать правой рукой, а то левой – знак Сатаны, а это никому не нужно. А в феврале 1988 года в Сумгаите зарезали несколько армян, и бабушке в спешном порядке пришлось приехать в Армению, чтобы помочь деду Григорию с переездом из Баку, где и его семье грозило попасть под раздачу, поэтому тикать нужно было как можно скорее. Квартирный вопрос в Капане нужно было решать в самые короткие сроки, поэтому и вернулась Сати-тати, которая еще со времен переписи населения в 1958 году знала весь город. Она приехала, чтобы найти людей, которые бы согласились на нормальных условиях обменять свою капанскую квартиру на бакинскую. Так, собственно, из нашего класса и исчез Маджид, с семьей которого Сати-тати провернула дело с обменом, – Григорий с женой, дочерью и внучкой переехал в огромную квартиру напротив музыкального училища. Пока то да се, пока чужую мебель вывозили в Баку, а Григорьеву ввозили (и тем и другим занимался Горгом-папа), Сати-тати навещала нас и, заметив, что я уже в первом классе, а продолжаю писать левой, взялась всерьез меня переучивать. Тогда был критический момент: мама забрала меня и уехала жить к Вартик-тати, чтобы Сати-тати не калечила мою психику. Горгом-папа не стал утихомиривать собственную мать, и ситуацию спасла моя покладистость. Чтобы порадовать бабушку Сатеник, я все-таки выучился писать правой, сохранив при этом способность совершать физические действия только левой. А чтобы маме не было так обидно, сказал, что это мне ничего не стоит – хотя хрена с два, конечно: ненавистная музыкалка, а еще и этот насильственный переход на праворукость стоили мне мучительных переживаний, но, тсс, знал об этом только Геворг-ахперь. А Шушан торжествовала – у меня пропал почерк, я делал кучу ошибок, первые пару недель приходил в школу с завязанной, будто сломанной левой рукой, но должен признать: с переносом пишущей руки сдал и оценки у меня какое-то время были не самые крутые.

И во втором случае я оказался в плену обстоятельств. Перед школой был небольшой пустырь, куда приходил Геворг-ахперь. Он через окно вламывался в школу, чтобы украсть кусок мела и написать на асфальте глупость про кого-нибудь из моего класса (например, «Шушан дура», но чаще что-то максимально бессмысленное типа «Шушан-мушан»). Там он еще играл в ножички, соскабливал серу со спичек, крошил ее со слюдой, высыпал в маленькое отверстие в земле, сверху ставил шуруп и бросал на него камень – происходили маленькие взрывы, а мы, сидя в классе, подпрыгивали и пугались. И вот в третьей или четвертой четверти первого класса Нелли Арутюновна дала нам задание написать сочинение на тему «Мой лучший друг». Дословно не помню, но я написал пять-шесть предложений в духе: «Мой брат Геворг хороший человек и заботливый брат. Геворг, как и я, очень любит маму. Он мой лучший друг, потому что понимает меня. Он самый прекрасный на всем свете». За это сочинение на следующий день я получил 5 за грамотность и 5 за смысл, но последняя пятерка уже во время занятий превратилась в двойку. Я и Шушан, единственные получившие 5/5, должны были перед классом прочитать свои сочинения. Помню, ее сочинение было про нее саму – что ее лучший друг она сама, которой она верит почти так же, как Ленину, но чуть больше, чем родителям, и хотелось бы так же со временем начать верить Нелли Арутюновне и что-то в этом роде – напыщенная херня, за которую, не упомяни она Ленина, скорее всего, получила бы парашу. Но это сейчас так можно сказать, а тогда я промолчал, поаплодировал даже и вышел к доске со своим сочинением. И вот, когда я закончил читать про Геворга-ахперя, эта грымза Шушан завопила на весь класс, что я наглый врун, потому что мой младший брат не такой хороший человек, каким я его описываю; все тогда еще выглянули в окно и увидели, как Геворг-ахперь, уже написав на асфальте «Моему брату Гарегину 5!», стоит и самодовольно смотрит на окна моего класса. Тогда почти весь класс рассказал, что брат у меня хулиган, что почти про всех под окном появлялась какая-нибудь глупая фраза с ошибками типа «Таня каза», «Раис Раиса» или «Таня-обдурахманя» и что мое сочинение пронизано ложью и лицемерием. Нелли Арутюновна меня отругала и прочитала нотацию, что врать нехорошо, но самое уродское – это было довольное лицо Шушан, которая в момент моего позора даже не смотрела в мою сторону, а любовалась профилем любимого ею Ленина над школьной доской. И только в конце занятия я получил через кого-то ехидную записку от одноклассника Алана (который вообще был не при делах), где было написано «Гарегин Гангрена».

Когда дома Бела-мама увидела, что мне поставили первую (и единственную за время учебы в армянской школе) двойку, то тоже захотела меня отчитать, но я в сердцах бросил, что вот если ей сказать «Напишите, Бела Эдвардовна, про своего мужа», то она что, напишет «Мой муж Горгом – алкоголик»?! Мать говорит, что из-за этой моей фразы она смеялась целый день и ругать не стала. Отец меня похвалил, сказав, что эта двойка – самая заслуженная и получить ее – большая честь.

С Шушан я продолжал задираться, Бела-мама даже думала, что я влюбился в нее (хотя была она некрасива по детским стандартам – вороний нос, куча родинок, тонкие скулы, короткие, до плеч волосы), потому что, приходя домой, обязательно сообщал не о своих оценках, а о том, что такие же получила и Шушан. И если мама никак внешне не реагировала, то Геворг-ахперь считал, что Шушан нужно проучить. Когда я пошел в третий класс, брат пошел в первый, и бывало, что Шушан назначали у них то дежурной, то еще кем-то – в общем, несколько раз она пересекалась с Геворгом-ахперем и, понятное дело, брат обзывался и ставил подножки. Мать каждую неделю вызывали в школу из-за него, и пару раз причиной были столкновения с Шушан. Однажды брат торжественно сунул мне ночью зеленую тетрадку – это была тетрадь Шушан по математике, которую, как заверяла моя одноклассница утром того дня, она не знает, куда дела. Нелли Арутюновна двойку ей ставить не стала, чем вызвала у меня, не знающего еще тогда, где ее тетрадь, и у остального класса приступ негодования, что этой зазнайке такое прощается. Брат хотел проучить Шушан – на следующий день он встретил ее у входа в школу, отозвал в сторонку, отдал тетрадь, попросил впредь вести себя как нормальный человек, а то с зазнайками происходят неприятные события, и тут же убежал. С тех пор Шушан старалась ко мне внимания не проявлять, мы даже смирились оба, что так и идем ноздря в ноздрю, круглые отличники.

В конце четвертого класса началась жизнь в бомбоубежище под трибунами футбольного стадиона, где Шушан собирала маленьких детей и учила их грамматике. Я, помню, вяло, но предложил ей помощь, а она сказала, что справится сама. Как-то раз мы увидели, что по бомбоубежищу бегает ее мать и не может нигде ее найти. Потом один ребенок сообщил, что Шушан пошла в школу, чтобы принести малышне учебники. В тот день сильно бомбили, она не вернулась, на следующий день ее не нашли, на третий день ее мать сошла с ума – недели две старший сын и муж пытались ее успокоить, но скоро ее хватил инфаркт. Позже старшего сына забрали на фронт, где подстрелили, а отца Шушан убил Горгом-папа, но об этом расскажу позже.