В связи с отъездом бабушки Беле-маме пришлось бы уйти с и так неоплачиваемой по прихоти Горгома-папы должности учительницы в музыкальной школе, чтобы сконцентрироваться на нас. Однако завязывать с преподаванием она не собиралась, поэтому после того, как забирала нас из детского сада, приводила в эту самую школу, где ее тамошние подруги враз разобрали нас по своим классам.

Из-за этого Геворг-ахперь вгрызся в отца, умоляя, чтобы тот избавил его от «девчачьих» занятий. Я, будучи маменькиным наипослушнейшим сынком, огрызнулся на брата, сказав, что раз он не хочет делать то, что просит Бела-мама, то, значит, и любит он ее меньше, чем я, потому что мне вот, мол, очень даже понравилось угадывать ноты в классе у Офелии, школьной маминой подруги. Это было ложью – от одного слова «сольфеджио» меня выворачивало наизнанку, но речь шла, простите, о моем будущем. Но тут-то родители нас разобрали: меня – к Беле-маме, брата – к Горгому-папе; я – книжки, ноты, куклы, ночные посиделки с грустной матерью на кухне; Геворг-ахперь – ножички, велик, мои раздербаненные куклы, поездки на строительные объекты, ночные посиделки рядом с пьяным отцом во время карточных игр с друзьями.

Каждый день, вплоть до первого дня бомбежек, я ходил в эту долбаную музыкалку, проклиная тот день, когда мне вздумалось заступиться за мамину инициативу: два урока в день, каждый по полтора часа, один на пианино, другой по сольфеджио – сущее очко дьявола. Позже, через год-два после начала учебы, Горгом-папа еще, бывало, напивался и звал меня сыграть для друзей. И вот помню, как мать сидит рядом со мной, нажимает на педальки, а я, подтупливая, сбиваясь, бесясь на коротковатость своих кривых пальцев, потея от нервов, доигрываю какую-то партию, потом поворачиваюсь к столу, где сидят все гости, чтобы услышать жиденькие аплодисменты. А в самом центре – ухмыляющаяся рожа Геворга-ахперя, параллельно еще успевающего стырить из отцовской пачки пару сигарет, чтобы ближе к утру, когда все на столе уже будет выкурено, достать из заначки, гордо протянуть Горгому-папе и заслужить похвалу.

Бела-мама, видя мои страдания, прерывать занятия не стала: в моей упертости была польза для воспитания характера. Да и вообще, моя преподавательница Офелия уже через пару месяцев перешла со мной на абсолютно механистическую учебу. Мы запирались в маленьком классе с пианино, она ставила для меня огромную вазу с фруктами на крышку и говорила: «Следи за пальцами, потом будешь повторять» – и вот так первые полгода сначала она била указательным пальцем по клавишам, просто аккорды, потом короткие переходы, потом уже – через года полтора – показывала терции, все это время я, облокотившись на пианино, ел фрукты и пытался не заснуть. Когда до конца урока оставалось минут пять, я садился рядом с ней и пытался воспроизвести то, что полтора часа до этого Офелия мне терпеливо показывала.

Это было невозможно, поэтому я придумал систему запоминания: до, ре и ми – это три яблока: зеленое, желтое и красное, две черные клавиши между ними – черные виноградинки, фа, соль, ля, си – фрукты посложнее: мандарин, апельсин, персик и абрикос, три черные клавиши между ними – зеленый виноград, а пальцы Офелии я воображал в виде орехов: большие пальцы – косточки от абрикосов (из-за широких ногтей), указательные – миндаль (она грызла ногти, а я любил грызть миндаль), средние – каштан (потому что выпуклые), безымянные – грецкие (такие же кривые), мизинцы – лесной орех (из-за формы камня на кольце). Так-то было сложно соединить пальцы с нотами, а вот орехи с фруктами соединялись, и включалась вкусовая игра воображения, когда, например, миндаль сочетался с долькой мандарина, и лесной орех с ним сочетался, и все вообще было так продумано, что, независимо от того, как и что Офелия играла, миксы получались запоминающимися – пока я переживал эти эмоции и пережевывал вкусы, моя преподавательница долбила аккорды. Плодово-ореховым методом за три года я выучил по очереди моцартовский менуэт, марш Шостаковича и анданте из какой-то симфонии Хачатуряна – что конкретно, не помню, но все скучное и ничего феноменального.

А все феноменальное тогда происходило в жизни Геворга-ахперя: выезжая с отцом на объекты, он привозил какие-то железные и стеклянные фигурки; каждый день рассказывал, как отец дал кому-то в лицо или выехал с ним кататься на большой скорости; Бела-мама часто находила у него в кармане несколько рублей, брат врал, что отец дал, а оказывалось, что это он обчистил в детском саду однокашников. Он завел себе ножик-бабочку и носил его в носке за пяткой.

Несмотря на уже тогда очевидную разницу, спали мы в одной кровати и по ночам, рассказывая друг другу, что нового произошло за день или какие мысли в голове, интересовались друг другом и сопереживали – не было у меня зависти к нему, с его стороны не было покровительства, и у обоих не было понимания, как дальше сложится жизнь. Брат делился со мной деньгами, я с ним – музыкальными страданиями; мы могли ночью спорить, драться в кровати, обзываться, но если кто-то говорил «Все, я устал», «Больно!» или «Давай спать, а?», то другой обязательно извинялся и соглашался. Не знаю, как это называется и как это описывается, но, несмотря на все разногласия, было между нами это глубокое взаимопонимание. И я действительно не помню, какой такой менуэт Моцарта учил на протяжении года, но прекрасно помню все разы, когда я ныл в подушку, что ненавижу музыку, а брат гладил меня по голове и говорил детскую подбадривающую чушь типа «Все будет нормально, но ты хоть плачь тише, а то мама услышит. За нытиков, пианист, не идут замуж».