Когда родился я, а потом еще и Геворг-ахперь и умерла прабабушка Арекназан, жить с нами в двухкомнатной капанской квартире Сати-тати не захотела и задумалась о переезде к дяде в Москву. Мотивировала она свое нежелание, как казалось Беле-маме, достаточно запутанно: не хотела превратиться в ту, кем когда-то в семье была Арекназан – вдовой главы семьи, которая поначалу приносит пользу, нянчась с детьми, но со временем превращается в обузу, которая гундосит не по делу.

Мы с братом действительно были не большими поклонниками времяпрепровождения с бабушкой. Я читал книжки, брат больше времени проводил на улице, к тому же мы оба были влюблены в маму, поэтому все, что делала она, всегда сравнивалось с тем, что делала бабушка, – и Сати-тати в таких случаях оказывалась самой неумехой: плохо готовила, плохо читала сказки на ночь, плохо будила по утрам, тыры-пыры. Так вот и вышло, что она вскоре начала считать нас маленькими гаденышами. Помню, как-то утром Сати-тати собирала нас в сад, так Геворг-ахперь между делом спросил, кто гладил его футболку. Когда оказалось, что гладила бабушка, брат отказался ее надеть и требовал, чтобы Бела-мама немедленно проснулась и погладила ее. Сати-тати, которая вообще-то старалась, позже всех ложилась, раньше всех вставала, готовила нам завтраки, моталась по магазинам и держала на себе все хозяйство, не выдержала нашей неблагодарности – швырнула одежду и, не постучав, ворвалась в комнату наших родителей, чтобы сообщить нашей матери, какие у нее идиотские дети. Вот тогда мы и увидели, что наша папа – муж нашей мамы, и услышали, что Сати-тати, оказывается, собирается от нас уезжать.

Сведения о столичной жизни дяди доходили до Капана с большими задержками и не все. Например, о том, что у Геворга-хопара русская жена, отец и бабушка узнали только три года спустя после свадьбы. Всем было известно, что бабушка больше всего на свете мечтала, чтобы ее сыновья женились на армянских женщинах и народили ей кучу армянских внуков, поэтому о том, что у дяди кроме сына Горгома есть еще и дочь Фаина, Сати-тати вообще не знала вплоть до приезда в Москву. Мало того что дяде нужно было подготовиться, чтобы бабушку не хватил удар, так Сати-тати поставила ему еще одно условие: чтобы на месте, где ей придется жить, было где вести огород. Весь год до переезда бабушки Геворг-хопарь ломал голову над тем, как бы все так организовать, чтобы Сати-тати все-таки перевезти, но пресечь любой ее контакт с женой Надей и тайной дочерью Фаиной.

Бела-мама пыталась вести с нами воспитательные беседы, как-то надавить на жалость, чтобы мы не обижали бабушку, но мы кипели от ревности из-за ее отношений с отцом и во всем перечили. То есть как: мы униженно падали ей в ноги, обхватывали каждый по колену и наперебой орали, что наша мама – самая лучшая и не нужна нам никакая бабушка, пусть даже папа уйдет (я, конечно, еще мечтал, чтобы и Геворг-ахперь тоже ушел, как, думаю, и он хотел быть единственным, кто бы обнимал Белу-маму). А Горгому-папе было не особо до нас: он к тому времени уже начал помаленьку строить теплицы и ангары в Шикагохе и с утра до ночи пропадал на стройках, куда и нас частенько брал, но мы все время оставались сидеть на заднем сиденье машины, а если и общались с отцом, то только о том, чего бы мы хотели, чтобы он купил нашей прекрасной маме от нашего имени. Отец в переезде Сати-тати в Москву видел даже положительный для себя момент – наконец-то и его старший брат получит возможность проявить себя как любящий маму сын. Горгом-папа никогда про это прямо не разговаривал с Геворгом-хопарем, но еще со времен дядиной учебы в Ереване отца расстраивало, что дядя считает свои приезды в Капан праздниками для Сати-тати, а практической пользы от него нет никакой.

А Геворг-хопарь и близкие его друзья к тому времени – к началу 1987 года – успели понастроить в Москве огромное количество объектов, например Очаковский пивной завод и прилегающие к нему строения. Дядя, работая над этим заводом, близко сдружился с Владимиром Кашиным – видным коммунистом. По пьяни Геворг-хопарь плакался тому, что вот семья у него русская, а мама – армянская и проблемная. В конце этой беседы Кашин предложил дяде перевезти Сати-тати в Москву, но поселить ее у Института садоводства в Загорье, где бабушка могла бы, во-первых, жить подальше от русской семьи дяди, а во-вторых – заниматься огородом. И вот пока туда-сюда, пока будет делаться ремонт в квартире в Бирюлево, было решено, что дядя приедет в Капан на празднование Нового, 1988 года, а после заберет бабушку с собой.

Но в октябре 1987-го, неудачно спрыгнув со ступенек автобуса, Вартик-тати сломала ногу. Для меня и Геворга-ахперя в этом происшествии значимым было не то, что нужно пожалеть бабушку Вартуш, не хлопоты родных вокруг нее, а то, что именно Сати-тати, дежуря в тот злополучный день в больнице, стала донором крови для Вартик-тати и таким образом спасла ей жизнь. Факт того, что ее кровь оказалась, как считали мы своими детскими мозгами, целительной, заставил перевернуть наши представления о бабушке. Мы смотрели на нее с восхищением и в миллиардный раз требовали рассказать, как ей вставляли иглу, сколько забрали крови, как она сидела в кресле, – и в каждой детали, в каждом ее движении чудилось что-то сверхспособное. Мы даже про маму забыли, часами разглядывали маленький синяк, образовавшийся от укола, трогали бабушкин локоть, она напрягала мышцы, рука становилось крепкой, и мы вновь и вновь млели, какая же она у нас клевая! Сати-тати храбрилась и, прицепив нас к своим рукам, поднимала перед собой, долго удерживая в воздухе. И всякий раз она держала нас так до тех пор, пока нам не становилось скучно. Даже на улице, когда к нам кто-нибудь приставал или задирался, мы говорили не «я папе (или маме) скажу», а «я бабушке скажу».

Сати-тати, очевидно, старела, но мы с братом все эти признаки разглядывали под углом ее крутости. Помню, нарисовали даже плакат с ее изображением (брат рисовал, а я подписывал), где выделили крупно все ее морщины и складки и приписывали под ними разные крутые способности. Синие выпученные вены на ногах – бабушкина сила, которая еще не вышла из нее, морщинистый двойной подбородок защищает шею, пигментация на плечах – боевая окраска, выпирающие боковые косточки у больших пальцев на ногах, – ни у кого больше такого не было, поэтому это был вообще главный признак такого могущественного человека. Несколько раз даже ночью мы с братом подкрадывались к ее кровати, чтобы заглянуть ей под ночнушку, но первые разы она спала, сложив руки на груди, а последняя попытка закончилась тем, что бабушка нам дала по оплеухе, а утро я и Геворг-ахперь встречали в разных углах комнаты, куда нас поставил отец. И, стоя в углу, мы переглядывались, показывая друг другу, какая обвисшая у нашей бабушки грудь, что, безусловно, было еще одним подтверждением нечеловеческой мощи ее рук, которыми она так себе все вытянула.

Даже то, что в бабушкиных котлетах меньше мяса, чем в маминых, было прекрасно – этим, как мы считали, бабушка только подчеркивала, что таким, как она, мясо и не нужно. И вместо ночных сказок мы больше упивались рассказами, как она выжила в землянках в Пгверче, вела хозяйство Тжырани-хута и как однажды проломила себе голову на стройке из-за Гарегина-папи. Часто Бела-мама приводила нас к ней в больницу, где бабушка рассказывала про операции, на которых она ассистировала, а мы, щупая щипцы и бинты, строили в голове образ воительницы в доспехах.

Геворг-ахперь все-таки был больше под впечатлением от бабушки, поэтому иногда, приходя в больницу, воровал медицинские инструменты. Однажды он порезался каким-то ножиком, нося его в кармане, и, когда Сати-тати забинтовывала ему ногу, брат жадно укусил ее руку и успел даже высосать несколько капель крови. Летом, правда, нас, несмотря на сопротивление, отправили к Вартик-тати в Каджаран, и там мы еще больше уверились в крутости Сатеник, видя, как кряхтит мамина мама и постоянно гоняет нас принести то трость, то банку варенья из погреба, то еще с каким-то поручением. И тем более было обидно, когда мы в конце лета вернулись в Капан и Сати-тати уже не встретили: Геворг-хопарь перевез ее в Москву, решив, наконец, что скрывать ничего не будет, а расскажет о своей семье все как есть. Мама сказала, что Сати-тати улетела не попрощавшись, чтобы мы своими слезами не разорвали ей сердце. Бабушка, в силу своей незамороченности, уехала из Капана, не подумав, что своим решением встает на сторону другой, дядиной идеи – отказа от языка и территории ради простой и спокойной жизни. Но, как говорит Бела-мама, в голове Горгома-папы, конечно же, шла борьба двух путей – его и брата, – и отъезд Сати-тати был не в пользу моего отца, в деформированном представлении о локальном княжестве его родная мать, безусловно, должна была остаться и покорно сидеть рядом.