I

Летом 1970 года Ско в подвале своего дома начал строительство ресторана. Параллельно с этим он пытался ввести новые порядки в городе – и именно на этой почве у него произошел конфликт с моим отцом. Дело в том, что Капан вообще маленький город, почти все его жители армяне, поэтому бандитизму (за что ратовал Ско) было некуда развиваться. Конечно, ребята-с-моста были чем-то похожим на бандитскую группировку (они грабили пьяных и тех богатых, кто вел себя нагло, дрались с ребятами из других районов, крали вещи с рынков и складов – такие набеги представлялись моему отцу благородными поступками с княжеским налетом), но жить на это никто не планировал, хотя вместе со Ско было весело создавать взрывчатку из марганца, сахара, бертолетовой соли, эпоксидного клея и мыла.

Вруйр объясняет субординацию, которая царила тогда в тусовке. Главным до приезда Ско был Горгом-папа, у него друзья существовали для веселья – вместе пили, девочек делили, хулиганили помаленьку. Вторым шел Герасим, который больше отмалчивался, со всем, что говорил отец, соглашался и был слегка с краю, но когда дело касалось чего-то важного (взрыва, например, или воровства), то именно Муму доставал ингредиенты и готовил операции. Еще про Герасима известно, что он с сестрой Пайтцар, работавшей в милиции, жил в том же новом высоком доме, что и Кармен, – чуть выше от школы по течению Вачагана. Что касается Кармена, то это был самый трусливый и дохлый парень среди ребят-с-моста. Стоило ему чуть выпить, тут же начинал грозиться, что если дать ему власть в руки, то он бы ввел во всей стране такой анархический порядок, что всем бы хорошо жилось: всем было бы все можно, но под горгомским надзором. Кармен жил на восьмом этаже с родителями и тремя сестрами по соседству с Герасимом. Убо, который Роберт, был дурачком тусовки – его всегда посылали за водкой и девочки ему доставались некрасивые, но Роберта такое положение вещей вполне устраивало. Вруйр, как он сам о себе рассказывает, в кругу ребят-с-моста занимал по большому счету позицию друга Горгома-папы – именно с ним отец любил пьянствовать и ходить по девкам, а вот с другими ребятами у Джуло отношения были, мягко говоря, натянутые.

Все изменилось с приездом Ско, у которого был свой план: из ресторана он сделает генштаб банды; мрамор, найденный в Верин Хотана, надо поставлять в Иран; кроме того, каждый из участников банды должен был получить какую-нибудь профессию, которая бы приносила практическую пользу в грабежах и разбоях. Так, Горгом-папа и Вруйр должны были стать профессиональными строителями, чтобы делать ремонт в квартирах богатых людей и заниматься наводками; Убо должен был получить «физкультурное образование» и стать своим в спортивных кругах города, Кармен – то же самое, но с подвязкой на мозг – должен был заводить знакомства с местной интеллигенцией в театре и кино; Герасим должен был торговать на рынке и быть в курсе слухов, а сам Ско держал бы ресторан, в который ходили бы состоятельные люди.

Для княжеского размаха Горгома-папы это было мелко, и он заявил, что участвовать в таком мероприятии не будет. За ним последовали Кармен (которому Ско недавно выбил кадык) и Вруйр (как лучший друг отца). Так тусовка на время разделилась: одни (Ромео, Джуло и Кармен) стали бегать за девочками, вторые (Ско, Убо и Муму) шастали в районе рынка, строили ресторан, много пили, и вскоре к ним из Степанакерта приехали двое друзей Ско, которых иначе как Кайф и Зеро никто не называл.

Весь остаток 1970-го и начало 1971 года две тусовки жили, не обращая внимания друг на друга. Отец и Вруйр готовились поступать на киношное отделение Ереванского университета, Кармен тоже рвался в Ереван, но в консерваторию по классу скрипки. Про оставшихся со Ско Вруйр говорит, что не видел их в трезвом или не укуренном виде; и сами они, когда все-таки сталкивались с бывшими соратниками на улице, наперебой рассказывали, как обобрали какого-нибудь пьяного приезжего. Когда у Сильвы, жены Ско, произошел выкидыш, отец и его друзья даже позволили себе позлорадствовать и восприняли это как символическое возмездие, очевидный знак того, что решение не ввязываться в системный бандитизм было верным.

Горгом-папа, провалив вступительные экзамены в Ереване, тут же поехал к Илье Айпетичу, чтобы тот помог откосить от армии. Мудрый московский хирург рассудил, что Геворга-хопара он три года отмазывал, потому что видел, что из того выйдет толк – он хотел поработать на семью, а вот смысла Горгому-папе не идти в армию нет никакого, потому что если он останется в городе, то станет бандитом. Отцу не помог и аргумент, что если он пойдет служить, то семья, теперь состоящая только из женщин, останется без мужчины в доме: Илья Айпетич заверил, что он и Арцвик с удовольствием присмотрят за женщинами, пока Горгом-папа будет отдавать долг родине. Отца отказ крестного обидел, и он поехал в Горис, где планировал лечь в больницу и сымитировать какой-нибудь недуг (в капанской больнице работала Сати-тати, так что там схитрить бы не получилось).

О том, какую болезнь симулировать, отец думал вплоть до самого входа в горисский диспансер. У входа в больницу его поджидал Ско, посоветовавший недержание мочи. С кем-то из медсестер арцахский уже заранее договорился, а с кем-то нужно было договориться отцу. Потом он вспоминал эти несколько недель, проведенные в Горисе, как самое идиотское время в жизни, и вот почему: во-первых, по уговору с медсестрами (многие из которых были не очень молодые и не очень стройные) отец обязан был заниматься сексом, а те поставляли ему собственную мочу, которую Горгом-папа выливал под себя; а во-вторых, эта затея была идиотской, потому что вскоре в больнице объявился прозорливый Илья Айпетич, собственной рукой выписавший справку о пригодности моего отца к военной службе.

С позором Горгом-папа вернулся в Капан, чтобы паковать вещички. Напоследок отец попросил Илью Айпетича отправить с ним на службу и некоторых друзей, но московский хирург, с большим интересом выслушав его, палец о палец не ударил, чтобы поспособствовать этому. И через несколько дней были оглашены списки, согласно которым отца отправляли в Ригу в снайперы, Вруйр шел в казахстанскую пехоту, а вот Кармена от военной службы избавили – в последний момент этот друг отца переметнулся на сторону Ско и тот смог договориться об учебе в капанском пищевом ПТУ. Что до остальных, то и они не остались без поддержки: Убо волшебным образом поступил в Капанский физкультурный институт, Муму – в сельскохозяйственный, а к Ско никто не подкопался.

Готовясь к отъезду, Горгом-папа и Вруйр беспробудно пили. А за два дня до отправки в армию к ним пришел Герасим с ужасной новостью: ночью нашли труп его сестры Пайтцар. Именно из-за этой девушки отец не так часто решался на подрыв школы. Дело в том, что в армянских учебных заведениях после войны появилась традиция «обожания»: старшеклассники выбирали себе из учеников младших классов кого-то, кому они покровительствовали – наведывались к ним домой, гуляли вместе, делали с ними уроки. Подопечным Пайтцар был мой отец, и он так ее обожал, что называл то третьей матерью (после Сати-тати и прабабушки Арекназан), то второй сестрой (после Арменуи-кхокури).

II

Утром того дня, когда они узнали о смерти Пайтцар, Ромео и Джуло проснулись уже пьяными с одной мыслью: встретиться со своими девушками и заняться с ними сексом перед отъездом на службу. Возлюбленными отца и Вруйра были тогда две сестры-близняшки – Анжела и Жасмин, приехавшие жить в Капан с берегов озера Севан. За этими девушками, которые были на пару лет старше самих ребят-с-моста, успело набегаться много капанских парней, но встречаться они согласились только с Горгомом-папой и Вруйром. В тот день мой отец и его друг даже договорились с администратором ресторана «Зангезур», что тот их пустит посидеть вместе с девочками и даже разрешит пить и курить в отдельном зале за шторкой.

Но до похода за девочками отец зашел домой переодеться, и с ним серьезный разговор завела Сати-тати. Она поведала, что вот уже почти год за ней аккуратно ухаживает Артур – председатель спорта, злейший враг Гарегина-папи. У отца двух Григориев несколько лет назад произошла трагедия – от кровоизлияния в мозг умерла жена, и, став вдовцом, этот милый человек не придумал ничего лучше, как предложить руку и сердце вдове своего давнего, но уже умершего соперника. Сати-тати была в растерянности. Мой отец неожиданно для бабушки ответил в том смысле, что если хотя бы край носа председателя спорта покажется на пороге нашего дома, то с тех пор можно считать, что у Сати-тати одного сына больше не существует. Так отец продолжал грубить собственной матери, пока в комнату не вошла Арекназан, которая назвала Горгома-папу бестолочью, думающей только о себе и не желающей свои ничего не стоящие принципы засунуть куда подальше ради счастья собственной матери. Еще он узнал, что прабабушка собирается уехать в Баку к старшему сыну Григорию: пока был жив Гарегин-папи, она была на его стороне и тоже считала жизнь Григория на азербайджанской земле предательством, но теперь ей некого поддерживать. «Меня здесь уже завтра не будет. Делайте что хотите», – сказал отец и ушел.

А Джуло с девушками ждали его в «Зангезуре», где они и провели почти весь день: с мужской стороны звучали тосты в честь девочек, а девочки, в свою очередь, давали обещания ждать ребят, пока те будут служить. Как рассказывает Вруйр, они с отцом, с одной стороны, конечно, в этих девочек были влюблены, но с другой – в головах никак не укладывалось, что на них можно жениться: настолько те ярко одевались и красились. Поэтому у них с Горгомом-папой была идея держать девочек постоянно взаперти где-нибудь в Тжырани-хуте и наведываться к ним изредка – владеть ими, но им никак не принадлежать, чтобы оставался простор для общения с другими, более скромными девочками. Вруйр, конечно, отмечает, что это была мальчишеская идея, но признается, что тогда верил в нее больше всего на свете – именно такой ему представлялась идеальная жизнь.

А чтобы эта идеальная жизнь была еще круче, после ресторана ребята пошли как бы провожать девочек домой, но повели их по другому маршруту – через железнодорожный вокзал. Дело в том, что накануне отец и Вруйр в депо успели украсить два плацкартных отсека в одном из непригодных более к использованию вагонов. В этих кабинках Горгом-папа и его лучший друг планировали уединиться каждый со своей девочкой (Анжела была Вруйрова). Через два дня им нужно было уехать на службу, и каждый из них хотел добиться от своей девочки как минимум – серьезного обещания ждать его и беречь невинность (почему-то относительно нее ни у отца, ни у Вруйра сомнений не возникало); как максимум – первого секса. Но здесь их поджидало некоторое разочарование, потому что обе девочки, оставшись наедине с мальчиками, моментально накинулись на них и совершили все неподобающее настоящей молодой армянке. Так двое друзей получили море удовольствия с горьким привкусом: никто из них не был у сестер первым, что, конечно же, сильно девальвировало обещания непременно ждать парней два года. Вруйр, правда, говорит, что ни отец, ни он не стали устраивать скандал по поводу того, что Анжела с Жасмин уже вкусили похоти и разврата, но на выходе из депо успели договориться, что девочек нужно спокойно проводить до дома и больше про них не думать.

На лестничной клетке парни столкнулись с истеричной мамой сестер. Первым деру дал мой отец, но, будучи уже изрядно выпившим, он, спустившись на площадку первого этажа, заблудился – и вместо того чтобы выбежать на улицу, завернул под лестницу, где оказалась выгребная мусорная яма, в которую он благополучно и провалился. Пьяный Вруйр полчаса доставал отца из этой дыры, а когда все-таки достал, то рядом стоящая мама девочек дала тому оглушительную оплеуху. На том, говорит Вруйр, он послал девочек и их маму куда подальше, перекинул Горгома через плечо и пошел к скамейке на берегу Вачагана.

Когда через полчаса Горгом-папа пришел в себя, ребята решили вновь вернуться в «Зангезур» и выпить уже как взрослые. По дороге в этот ресторан им встретилась шаумянская тусовка таких же, как они, малолеток, которая, глумясь, забрала у какой-то престарелой бабушки трость. Горгому-папе, заметившему в этой компании двух артуровских Григориев, такое поведение не понравилось, и он заступился за несчастную бабушку. Переполненный ощущением собственной значимости, Горгом-папа орал на восьмерых парней, что он – сын Гарегина и что безобразие это нужно немедленно прекратить. Еще отец называл Григориев блядскими отродьями и, еле держась на ногах, грозился всем вставить пупки на место. Как и следовало ожидать, через две-три секунды после этих страшных угроз и он, и Вруйр уже валялись на тротуаре, где их каждый шаумянский дурачок считал нужным либо огреть той самой тростью, либо дать хорошего пинка с пыра в живот (в этот же раз отцу в четырнадцатый, как потом оказалось, раз сломали нос).

Вруйр и отец проснулись ближе к ночи и решили все-таки закончить с глупостями на этот день и вернуться домой – готовиться к отъезду на службу. Они медленно поплелись к мосту, рядом с которым когда-то познакомились. Дойдя до середины моста, Горгом-папа вдруг закурил и заплакал по всем поводам: что Сати-тати, возможно, выйдет замуж за Артура-мудака и тогда он будет братом Григориям-мудакам, которые его еще и отмудохали; что Геворг-хопарь, конечно, хороший брат, но плохо поступил, что уехал так надолго в Ереван; что Арекназан предательница; что Арменуи-кхокурь – кривоногая и точно будет уродиной, а так ее никто в жены не возьмет; что это ужасно, что Анжела и Жасмин оказались шлюхами, а мать у них и вовсе истеричка; что Гарегина-папи нет, а с ним же нет уже и киношного поезда, и кинопоказов в родном Шикагохе; что жалко, что Ско и прочие ребята готовы так запросто плюнуть на их дружбу ради бандитизма; еще он плакал, потому что считал, что сам он реально бестолочь, притом неграмотная, которая только и умеет, что бухать да девчонок охмурять, да еще скоро попадет в армию, а из нее никто не знает, каким он человеком вернется.

Вруйр, которому такое настроение друга пришлось не по душе, решил подбодрить отца и стал над ним издеваться, изображая, как мама Анжелы и Жасмин дала ему пощечину. Он устроил пантомиму, а в конце схватил в ладонь челюсть отца и слегка оттолкнул от себя, как бы изображая ту самую оплеуху. Отец в этот момент зашатался – и, как я понял из Вруйрова описания, голова его застряла между прутьев на перилах моста. Вруйр, решивший, что это такая шутка, тоже засунул голову между прутьев рядом с отцом и тоже застрял. Так они молча торчали вниз головой, смотря на течение Вачагана, когда полчаса спустя их нашел заплаканный Герасим и сообщил: «Вот вы реально бестолочи, занимаетесь фигней и не знаете, что Пайтцар убили».

III

Вруйр говорит, что так и не разобрался тогда, работала Пайтцар в милиции реально милиционером или какой-то секретаршей, но в ту ночь ее убили у рынка прямым ножевым ударом в сердце. Об этих деталях Ромео и Джуло узнали, когда, высвободившись из прутьев, прибежали в ресторан «Ско». Там они встретили Убо и Ско, и последний сообщил, что сейчас Кайф, Зеро и Кармен снуют по городу, опрашивают всех, пытаются найти убийцу. Ско в этой ситуации вел себя так, как и мечтал: требовал распотрошить весь Капан, каждого мелкого дурачка прижучить и допытывать, пока не расколется. Еще он чертыхался, что это, возможно, акция, направленная против него. Еще арцахский много говорил о том, что нужно воссоединиться, чтобы ребята – Горгом-папа и Вруйр – вернулись, иначе так по одному всех проще будет врагу убрать. Вруйр говорит, что ему Горгом-папа тогда уже намекнул, что у Ско с головой явные проблемы, раз он рыскает в поисках заговоров.

Как там происходил дальше разговор и сколько еще истерил Ско, Вруйр вспомнить не может, но зато прекрасно помнит, что Горгом-папа, выслушав арцахского, сказал примерно следующее: «Убийцу нужно найти, а то возможно, что он уже уехал из города. Я знаю, что ее убил кто-то из приезжих, у местного на нее рука бы не поднялась, а мне нужен пистолет, чтобы пойти и отомстить. Надеюсь, ты мне не откажешь в такой мелкой, по твоим меркам, просьбе». Он взял ствол, кивнул Вруйру, чтобы тот следовал за ним, и побежал на улицу. За ними растерянно увязался Герасим и попросил дойти с ними вместе до его отца Арцвика, к которому он сам боится идти один.

Они застали директора «Сюника» в его доме – расстроенного и утешающего Назик в кругу других родственников и друзей. Он сказал, что был в морге и ему показали нож с арабскими вензелями, которым пырнули Пайтцар. «Вряд ли этой информации достаточно, но вы же хотели быть крутыми, так что вперед, берите след», – скомандовал он им, как показалось Вруйру, как собакам, и ушел обратно в дом.

Дальше друзья втроем направились к Вардкезу – парню, чьего шизанутого отца несколько лет назад Горгом-папа засадил в тюрьму за то, что тот ударил Геворга-хопара. К Вардкезу они пришли, потому что он, сам того не понимая, был лучшим стукачом и стрелочником города. Его отец, Оруч Бердыевич, бывший мент, уже давно был мертв, но его друзья покровительствовали семье, бывали у них дома, но чаще приглашали Вардкеза в правительственные кабинеты, чтобы мальчонке не было скучно. Таким образом, Вардкезу было известно все, но сам он был настолько тупым и безобидным, что никак не смог бы использовать информацию. Но эти знания Вардкез в себе держать не мог и поэтому превратился в городского балабола.

Вардкез тут же сказал, что ни в милиции, нигде никто не знает, кто убил Пайтцар, поэтому подозревают всех, включая всякую шушеру и даже Ско и Герасима, которые за последний год успели пару раз попасть в милицию за мелкое воровство. Так что, заметил Вардкез, там сами в панике, но группы по расследованию убийства пока нет: все службы отправлены сегодня в отпуск, потому что завтра им нужно сопровождать иранских врачей, едущих с благотворительной миссией в Азербайджан и остановившихся для передышки в наших краях с палаточным лагерем.

В ресторане «Ско» слово взял Убо: он уверен, что эти иранцы находятся рядом с его дачей, где он строит самолет; там уже три или четыре недели рядом с ангарами стоят грузовики, а вокруг много суеты. И видны они, как оказалось, только с дачи Роберта. Отец дал ему оплеуху и отчитал за то, что тот долгое время не заговаривал об иранцах. Убо ответил: он строит на участке самолет – вот что следует держать в тайне. Горгому-папе стало очевидно, что как минимум стоит проверить связь арабского ножа и иранцев, и вместе с Джуло и Убо выдвинулся в Верин Хотана, чтобы оттуда посмотреть, что творится в ангарах близ Неркин Хотана.

Прибыв на место, отец оставил друзей на даче Убо и отправился шпионить. Толком Горгом-папа ничего не понял, но зато заметил, что иранцы ведут себя нервно, кричат друг на друга, чаще на одного парня, и вообще – по всему видно, что творится у «медиков» что-то неладное и на медиков они слабо смахивают. Вернувшись к друзьям, отец сообщил, что иранцев нужно брать сейчас, иначе те свалят. Проблема заключалась только в том, что Горгом-папа так и не разобрался, есть ли у иранцев оружие (то, что Пайтцар они зарезали зачем-то ножом, еще ни о чем не говорит), поэтому лезть в ангары с одним пистолетом, взятым у Ско, представлялось большим риском. Стало понятно, что без помощи Ско не обойтись, и Убо даже собрался было метнуться в город, чтобы привести всех остальных ребят-с-моста, включая еще степанакертских Кайфа и Зеро. Вруйр говорит, что отца прям корячило от одной мысли, что нужно привлекать арцахского. И тут Вруйру, желающему помочь другу, от такого перенапряжения мозга (учитывая еще, какой день он с моим отцом пережил) пришла в голову дурацкая идея, с которой он и обратился к Убо: «Слушай, Барон, ты долго строишь этот свой летающий объект, а мы не вмешиваемся, все думаем: чего наш друг, которого мы все считаем умным парнем, занялся дуракавалянием? Ну, думали, и ладно. Однако что тебе хочу сказать, Роберт, Красный Барон ты наш, если и есть момент, чтобы эта куча железа пригодилась, то лучшего случая и не сыскать. Как думаешь, взлетит твой самолет или нет?»

Надо сказать, отмечает Вруйр, что устройство, которое строил Убо, слабо смахивало на самолет: у него, конечно, были уже крылья, привинченные каждое на свой манер, но не было еще винта, и Убо очень из-за этого переживал. Еще у него не было штурвала, кресла, подкрылков, много чего не было, но было несколько тонн железа в виде десятиметровой бочки на колесах, и, по мнению Вруйра-Джуло, эту кучу очень даже можно было спустить по бугру вниз и точнехонько (убрав по дороге парочку ненужных пастушьих построек) врезаться ею в иранский ангар – покалечить людей, поломать их грузовики, нанести огромный урон. Убо стал препираться и утверждать, что на самом-то деле этот самолет он строит с братьями, а если они узнают, что он так обошелся с их общим имуществом, то ему точно наваляют, так что проще пойти найти Ско.

Тогда в разговор включился мой отец, знающий, что Убо влюблен в Жасмин. Горгом-папа сказал примерно следующее: «Робик, я сегодня ее видел и даже должен был, джана, заняться с ней любовью. Но делать этого не стал, потому что она, прости меня, джигарь-бала, не девственница, и так было, клянусь тебе мамой, до меня. Поэтому я с ней не трахался, апе, но если она тебе нужна, то она твоя. И поэтому вот что я тебе могу сказать: если мы сейчас эту твою бочку шандарахнем по тем ребятам, то Жасмин будет твоя уже завтра, потому что с таким крутым пилотом, как ты, джигарь, не быть – это грех, и грех похуже, чем то, что у нее было до меня, прости – до тебя уже». Убо, яркий представитель своего села, долго жевал верхнюю губу и кутался в красно-бело-синий шарф (в таком же когда-то реальный Красный Барон и прославился), пока не выдал свою правду: он строил самолет, чтобы навсегда улететь из этой страны в Америку, увезти Жасмин, устроиться на работу по сборке авианосцев, потом перевезти туда друзей и жить нормальной жизнью – то есть как нормальной: с вкусными сигаретами и модными шмотками. Горгом-папа долго его убеждал, что позже обязательно подвернется более подходящий способ свалить, и Убо согласился, но с одним условием: он все равно хочет сесть за несуществующий штурвал своего творения.

Втроем ребята развернули самолет из-под навеса, залили в него весь имеющийся бензин, прицелились примерно в сторону ангара и толкнули вниз. И чем сильнее по кочкам и камням самолет прыгал, тем очевиднее становилось, что несет его совсем в другую сторону, а руль, за которым сидел Убо, по всей видимости, имел исключительно декоративные функции. Тогда Горгом-папа и Вруйр начали орать, чтобы Убо спрыгивал уже, потому что тогда он взорвется один, но Роберт выкрутил рукой одно крыло и смог направить самолет в сторону ангаров («летел» он, говорит Вруйр, что-то около километра, а то и меньше) – и только тогда спрыгнул.

Cамолет сначала врезался крылом в какое-то дерево, из-за чего его закрутило и он врезался в еще одно дерево, которое стояло на расстоянии пяти метров от одного из грузовиков, – и взорвался. Осколки разлетелись в разные стороны, и одна деталь прилетела прям в голову одному из иранцев, а дальше уже ничего не было видно, потому что тут же практически взорвался один из грузовиков, случился большой взрыв, огонь от которого перекинулся на ангар, оттуда выбежали люди, полыхающие в огне, они обнимались друг с другом и катались по земле. Следом раздались пистолетные выстрелы: это, как оказалось, прочие ребята-с-моста во главе с вездесущим Ско притаились поблизости, а теперь отстреливали раненых и выживших иранцев. Один из иранцев практически добежал до дачи Убо, где тут же наткнулся на дуло пистолета в руках Горгома-папы. Иранец, как рассказывает Вруйр, стоя на коленях, агрессивно что-то орал и неожиданно вскочил – тогда у моего отца сдали нервы и он выстрелил иранцу в плечо, а сам упал в обморок, потому что не выносил вида крови.

Через полчаса в Верин Хотана была примерно следующая картина: Кармен латает раны на Убо, который неудачно спрыгнул с самолета, Кайф и Зеро перетаскивают весь несгоревший героин в один из уцелевших грузовиков, Вруйр и Герасим тушат пожар и пытаются открутить колеса от самолета и замести следы так, чтобы не было понятно, что с бугра что-то спускалось вниз, и только мой отец и Ско о чем-то беседуют с раненым иранцем. Старшему из ребят-с-моста около двадцати лет, убили внизу порядка десяти человек, изъяли почти тонну героина и взяли одного человека в заложники. Они приходят к одной мысли: месть за смерть Пайтцар состоялась, от оставшихся трупов нужно избавиться, а иранца и весь героин по наводке сдать милиции. Против только Герасим: он хочет пристрелить последнего заложника. Никому не понять, а ведь ему всю жизнь жить с мыслью, что не отомстил за смерть сестры. Горгом-папа отдает ему пистолет, отворачивается и уходит, а Муму стреляет иранцу в голову, после чего падает и плачет.

Закончив с этим, отец выдвинулся в сторону квартиры Жасмин. Он пришел рано утром, грубо постучался, с порога заткнул рот ее матери, которая за день до этого дала ему оплеуху, прошел в комнату, встал у двери и сказал, что та может его не ждать, а вот Убо – хороший человек, попрощался и ушел. Через два часа Горгом-папа уже ехал в поезде Капан – Ереван, откуда его перенаправили дальше в Ригу.