Об отцовской службе известно всего несколько глупостей: перелом носа у него обнаружили уже только в военчасти по прибытии (и раз появилась такая пропасть в жизнеописании отца, то считаю, что вести счет этим переломам в дальнейшем бессмысленно); Геворг-хопарь как-то приезжал к нему, но помнит только, что отец был хмурый и молчаливый, а ресторан в гостинице «Виру» полукруглый и с высокой сценой; и последнее – отец служил в отряде снайперов, поскольку Илья Айпетич побоялся, что если отец окажется в отряде с другой военной специализацией, то будет постоянно падать в обморок со своим страхом крови. А снайпер крови не видит.
Когда Горгом-папа в конце 1974 года вернулся в Капан, то сразу заметил, что в городе произошли существенные изменения. На вокзале отца встретил Герасим и по дороге в ресторан «Ско» рассказал обо всем, что случилось в городе за время его отсутствия. Одним из важных событий была женитьба Убо на Жасмин, и это отца порадовало. Правда, оказалось, что в первую брачную ночь в одной из комнат в ресторане «Ско» Убо, по неосторожности не потушив сигарету, сжег кровать. Потом все утро следующего дня он аккуратно распиливал кровать в номере и по частям выносил ее на мусорку, после чего съездил в Верин Хотана, где сварганил другую кровать, которую также по частям принес в свою ресторанную комнату, чтобы никто не заметил, что он такой дурак. Но Жасмин души не чает в Убо: пусть тот и дуралей, но очень уж она его любит.
На Анжеле женился старший брат Убо Самвел, и они даже сыграли двойную свадьбу – там Убо, которого все отныне звали Барон, по раздолбайству уронил невесту брата в реку (а расписала их Назик, ставшая теперь начальницей загса). Из еще более радостного было то, что в Тжырани-хуте Ско вместе с Зеро перестроили конюшню и там теперь жил Ско-конь, принадлежавший Арменуи-кхокури. Что касается председателя спорта Артура, то он больше не бегает за Сати-тати, потому что Ско привез ему из-за границы мулатку, с которой сначала переспали все ребята-с-моста, а потом в нее влюбился Артур. Ему никто не рассказывает, что жена его – бывшая проститутка, к тому же Ско ей даже платит, чтобы та подольше оставалась с председателем спорта. Сам Герасим возродил некогда расформированный киноклуб в родном селе Горгома Шикагохе – и вот уже несколько месяцев ставит там для сельчан исторические фильмы (и даже ради этого стал ближе с Арцвиком, который и научил его искусству киномеханики). Герасим, как и Кармен, не женился и не собирается, потому что много совместных дел проворачивает вместе со Ско, но об этих делах ему арцахский запретил пока распространяться. О Ско Герасим сообщил, что тот расстался с Сильвой после второго выкидыша и отправил ее обратно в лесную избушку к престарелому отцу Торгому. Сильва после этого напала на арцахского с ножом, но тот отделался легким испугом, а на бывшую жену дело заводить не стал. Кроме того, в день двадцатилетия арцахского умер его дедушка и теперь тот является хозяином ресторана, а рядом открыто фотоателье, где работает Кайф. Этот друг Оскара, делая снимки на документы для разных приезжих, сливает о них информацию остальным ребятам-с-моста. Ресторан «Ско» уже несколько месяцев как работает на полную катушку, и Горгома там ждет большой сюрприз.
Выяснилось, что Ско, конечно же, сдал в милицию иранский героин, но договорился о сотрудничестве: арцахский дал слово, что делами проституции и наркотиков в городе промышлять не будет, а даже наоборот – обязуется сообщать о случаях, которые станут известны ему и его друзьям. В обмен Ско потребовал полную неприкосновенность в том, что творится в ресторане «Ско», и если оказывается, что в городе обворовали какого-нибудь иностранца или приезжего, то в милиции должны беспрекословно считать, что так тому и надо было случиться, потому что ребята-с-моста выступают против гнилых коммивояжеров.
На входе в заведение Горгома-папу встретил сам Ско, тут же полез целоваться и вручать ключи от комнаты, которую для него приготовил. Таких комнат, размером с небольшой односпальный гостиничный номер, было несколько, и находились они в дальнем углу одного из залов ресторана, за перегородкой. По задумке Ско, все шестеро друзей – он сам (Ско), Горгом-папа (Ромео), Вруйр (Джуло), Герасим (Муму), Ка́рмен (Кармéн) и Роберт (он же Убо, он же Барон) – могли бы жить вместе и вместе вершить великие дела, и вторая комната справа предназначалась как раз моему отцу. Горгома-папу тогда еще впечатлило, что для степанакертских друзей Ско таких комнат не выделил. А еще больше его впечатлило, что в предназначенной ему комнате была проститутка, к услугам которой отец, правда, прибегать не стал. Ско не преминул заметить, что если отец не помнит номер телефона в своей квартире, то правильно и делает, потому что отныне его номер 2222. У самого Ско номер теперь был 1234, у Кармена – 4321, у Герасима – 3333, у Вруйра – 9999, а вот какой был номер у Убо, никто не помнил, потому что он сам себе выбрал что-то хитрое. Ско сообщил также, что пусть Горгом его об этом и не просил, но он посчитал за честь периодически наведываться в гости к Сати-тати, чтобы делать что-нибудь для нее полезное.
О внутренних делах и о том, на чем же парни зарабатывают, Ско не распространялся, но и отрицать информацию, которую слил Герасим, тоже не стал. Кроме того, он сообщил, что и для Ромео есть прекрасное дело и место. Горгом-папа на это ответил, что сейчас, когда он только сошел с поезда, говорить об этом не хочет, и Ско ответил, что, конечно же, его понимает, – и они бросились к рюмкам, потому что действительно сильно соскучились, пусть и относились друг к другу настороженно и сильно не раскрываясь. Единственное, в чем Ско попытался успокоить Горгома-папу, – это что ребята-с-моста не делают ничего противозаконного. Вруйр тогда услышал, что Ско сказал что-то такое: «Если муж бьет жену – мы заступаемся за жену; если милиционер бьет прохожего – мы заступаемся за прохожего; если иностранец пытается подзаработать на нашей родной земле – мы заступаемся за землю, и так во всем, а иногда и с опережением, чтобы ни у одного пьяницы, милиционера или иностранца не было желания кого-то ударить или на чем-то подзаработать».
Про Кармена стало известно, что он по уши влюбился в дочку Назик – Асмик, но та еще молодая, поэтому он решил ждать, а пока ухаживает за ней, водит в парикмахерские и по каруселям, но хочет переименовать ее в Меломанию. Этим словом Кармен грезил сутками, а Назик, получив согласие дочки, уже начала сбор документов на смену имени. На этом же банкете, организованном в его честь, Горгом узнал, что Убо мечтает о собственном аэродроме, а Ско – о продаже местного мрамора.
Дома моего отца встретили Илья Айпетич и наряженные (как потом оказалось – в платьях и костюмах, которые подарил Ско) Сати-тати и Арменуи-кхокурь. Все женщины дома, как одна, ринулись рассказывать, как по нему скучали, после чего забросали комплиментами в адрес его прекрасных друзей, которые не забывали о них. Горгома взбесило, что он потерял два года и находится в полной растерянности, а за это время его друзья (трое из которых вообще еще учились в техникумах и ПТУ) – пусть и не совсем законными способами – устроились по жизни, живут в свое удовольствие, и даже сделали столько всего доброго для его семьи. У Горгома-папы с Ильей Айпетичем тогда произошел серьезный разговор. Было известно, что у Арекназан в Баку есть примерная карта местонахождения клада в Шикагохе, где зарыто фамильное золото, и московский хирург подумал, что для Горгома-папы это золото было бы неплохим задатком для начала серьезной жизни, но мой смелый отец, которому тогда только исполнилось девятнадцать лет, ответил в том смысле, что самостоятельно решит все стоящие перед ним проблемы.
В течение 1971–1974 годов ребята-с-моста орудовали в Капане по такой схеме: Кайф в фотоателье замечал всех более-менее богатых людей, которые приводят детей сфотографироваться либо с оранжевым большим телефоном, либо с живой обезьянкой, которую Ско привез из Ереванского зоопарка. Зеро, который жил в Тжырани-хуте и заботился о коне Арменуи-кхокури, параллельно еще наблюдал за номенклатурными жителями Пгверча. Герасим продолжал учиться и проходил практику в трикотажном тресте, куда часто поступала дефицитная продукция, – это давало возможность ребятам-с-моста подслушивать беседы жен, чьи мужья занимали руководящие должности. Убо, который учился в физкультурном, отвечал за разговоры на трибунах футбольного стадиона. Там даже – после договоренности Ско с директором арены – построили небольшой сектор с креслами (все остальные места были скамеечные), ставший настоящей ложей для почетных гостей, чтобы следить за богатеями и воротилами стало еще проще. Что касается Кармена, то он занимался перепродажей билетов в театр, кино и на прочие культурные мероприятия и тоже участвовал в составлении общей базы.
Население Капана тогда составляло что-то около 30 тысяч человек, из которых, как высчитал Ско, примерно половина – это дети, женщины, инвалиды и старики. Из оставшихся 15 тысяч около 13 тысяч также вычеркивались – то был работящий народ, не имеющий ни знакомств, ни блата. Вот оставшиеся две тысячи (начальники трестов и председатели советов, директора заводов и фабрик, народные артисты и заслуженные спортсмены, даже бригадиры на стройках) и были той самой базой, с которой Ско и другие ребята работали. Мысль была простая: любой из этих людей хитрит, а так как миссией ребят-с-моста арцахский считал борьбу с человеческими грехами, то этих кехтотов[28] нужно выслеживать и наказывать. Для Горгома-папы, не меньше своего отца страдавшего из-за отсутствия княжеских преференций, такой контроль за отъявленными бандитами мог бы стать хорошей заменой реальной наследуемой власти, которая ему не досталась в силу исторической неизбежности. Но из-за того, что инициатива принадлежала не ему, не было уверенности, что он решит, даже поверив в эту историю, поучаствовать в ней.
Про это, как вспоминает Вруйр, Ско рассказывал ему и Горгому где-то в начале 1974 года в Ваганаванке, где он купил землю, чтобы отстроить большой дом. Арцахский говорил, что со многими нарушениями (типа алкоголизма, воровства или тунеядства) закон и его блюстители могут разобраться сами, а вот против наркомании или проституции нужно бороться своими силами, потому что закон с такими нарушениями не справляется. Кроме того, поскольку такая борьба – акт чистого альтруизма, то и ребята-с-моста должны по справедливости вознаграждаться. Вруйр признается, что доводы Ско и вообще вся его затея казались ему вполне даже обаятельными, но поскольку он был все-таки близким другом Горгома-папы, то решил, что поддержит любое папино решение.
А мой отец, тайно завидуя Ско, все это время хмурил брови и лоб, пытаясь выказать ему все испытываемое омерзение: он же видел, что тот говорит о борьбе с проституцией, а сам же нагнал на участок десяток путан (просто у Ско была теория, что борцы должны быть больше всех в шоколаде, противоречий он не видел). И тогда Горгом-папа, кивая в сторону Вруйра, ответил Ско: «Мы не ебари и не боги, а честные работники и алкоголики», – что прозвучало как отказ от каких-либо дел, связанных с инициативой арцахского. Вруйр прекрасно помнит, что сказал это мой отец на русском языке специально, потому что понимал, зачем он нужен Оскару: арцахский был приезжим, поэтому у местного населения не имел никакого авторитета. Уважения к тому времени не заслужили и Кармен, Герасим и Убо (не говоря уже о Кайфе и Зеро), потому что были выходцами из обычных семей. Вот Ско и понадобился мой отец, семью которого уважал весь Капан.
Однако Вруйр добавляет, что за те два года, что он и Горгом служили, ребята-с-моста с инициативой быть санитарами города успели неплохо продвинуться. В частности, они шантажировали и грозили побоями всем пьющим и избивающим своих жен мужчинам, и это привело к значительному снижению жалоб на домашнее насилие (параллельно провинившихся, конечно, обчищали, но половину денег отдавали их женам). Что касается борьбы с проституцией, то Ско решил, что в милицию надо доносить только на уродливых шлюх, портящих облик города, а красивых они брали под свое покровительство – сообщали им о милицейских рейдах и часто помогали уйти от следствия, прикидываясь на допросах, что являются их дальними родственниками или женихами. Вруйр вспоминает, что Кармен так полюбил вытаскивать путан из милиции, что в Капане ходили слухи, что он посватался сразу к пяти девочкам из пяти разных деревень.
Больше всего Ско гордился делом «синих комбинезонов». Однажды начальник трикотажного треста получил партию немецких детских комбинезонов синего цвета, но не скинул их на продажу в универсам, а продавал по блату. И даже мамаши, работающие в тресте, не могли купить своим детям комбинезоны, потому что блат в понимании начальника треста означал секс с ним. Об этом ребятам-с-моста сообщила Назик: она хотела купить такой комбинезон для Асмик, но получила предложение раздвинуть ноги. Узнав об этом, арцахский и прочие ворвались в кабинет начальника, заявив с порога, что тот так влип, что отныне будет вечным рабом. Его запугали и, разумеется, отобрали все комбинезоны, которые распределили позже по всем знакомым мамашам в городе, а за начальником треста велели следить Герасиму, чтобы он контролировал поступления импортных товаров и не давал наглецу наживаться на том, что должно быть достоянием капанских жителей.
К Ско стали ходить на поклон. И он так оборзел, что потребовал, чтобы строительство фонтана перед его домом, которое идет уже несколько лет, было закончено в кратчайшие сроки. А через год арцахский выбил еще и новый мост через Вачаган, сам нарисовал его чертеж и представил главе треста. К концу 1973 года метров на двести ниже моста, на котором Горгом-папа и его друзья глушили рыб, был построен другой – шириной в семь метров, с газоном посередине и двумя полосами пешеходного движения. Шутки ради, поставили еще табличку, на которой написали, что это первый в СССР мост, где движение левостороннее. Планировалось, что по обоим берегам будут поставлены памятники, но начальник треста со слезами на глазах признался, что этого он уж точно никогда организовать не сможет. Милосердный Ско, мечтающий о памятниках из мрамора, который он будет добывать в Верин Хотана, рассудил, что с этим действительно можно повременить.
Еще ребята-с-моста стучали на наркодилеров, а с наркоманами разбирались сами, потому что, как считал тот же Ско, если есть торчок, то барыга сам появится, а если наркомана нет, то и наркодилеру неоткуда взяться. Так, они запирали многих героинщиков в комнатах в ресторане «Ско», где давали им только воду и самую простую еду. Многие капанские наркоманы, говорит Вруйр, сами потом напрашивались к Ско, чтобы тот их запер: настолько действенным был метод и настолько торчки боялись, что если по своей воле не прийти, то когда их найдут, то будет только хуже. Кого точно избивали до смерти, так это педофилов, но Вруйр вспоминает, что таких случаев было не больше десяти. Надо отдать должное Ско: пусть и с выгодой для себя, но город от мрази он вычищал лучше любой милиции, за что, собственно, снискал славу даже в правоохранительных органах; в ресторан «Ско» оперативники если и заявлялись, то только чтобы выпить с ним. Деятельность ребят-с-моста была не так уж и велика и активна: многие из них учились, Капан был вполне тихим советским городом, так что даже поимку малолетнего парня с несколькими граммами гашиша любой из ребят-с-моста мог, понтуясь, раздуть в сознании жителей до крупномасштабной операции.
Одно, правда, арцахского бесило – это появление в городе небольшой банды русского парня по имени Николай и по кличке Каток. Жил тот постоянно в гостинице «Лернагорц» (в шаге от дома Ско) и ездил по городу на «фиате»; вроде как вор в законе, купола, все дела. И вот для разборок с этим Катком Ско хотел привлечь Горгома-папу, которому на все это было наплевать.
Вернувшись из армии и отказавшись искать семейное золото (не позволяла гордость; золото предназначалось поколению, которое не сможет самостоятельно подняться), отец вместе с Вруйром работал на стройке и беспробудно бухал. Джуло рассказывает, что Горгом-папа мог выпить так много, что в ресторане «Зангезур» (в «Ско» они не ходили из принципа) все уже просто приходили чокаться с ним «Джермуком» (это такая минеральная вода), когда сам он еще продолжал вовсю глушить тоти-арах (это такая почти 80-градусная водка). Бывало еще, что Горгом-папа нажирался в такие слюни, что поднимался в Тжырани-хут, чтобы дать по лицу ни в чем не повинному Зеро, следящему за конюшней и конем Арменуи-кхокури. Отец давал ему в лицо для проформы, чтобы у того даже мысли не возникло лезть к его малолетней сестре. После того как он второй раз разбил лицо Зеро, Ско решил своего степанакертского друга вывезти из Тжырани-хута, а коня в свой загон забрал Саркис, брат моей бабушки, живший в Багабурдже.
Еще пьяным Горгом-папа садился в такси и ехал вместе с Вруйром в Шикагох. Там он, еле держась на ногах, останавливался у какой-нибудь яблони, долго ее гладил, нюхал, потом переходил к следующей – и так пока его как будто бы не озаряло – и он орал: «Тут, под этим деревом, им кунац Геворгыс[29] закопал золото!» – и бросался рыть, и рыл до тех пор, пока не засыпал, а проснувшись утром, докапывал до глубоких корней. Вруйру было жалко Горгома-папу в эти моменты, потому что по всему выходило, что отец завидовал успеху Ско. Еще сильнее Вруйра пугало, что Горгом-папа, отказавшись от карты, которая бы подсказала, где этот «кунац Геворгыс» зарыл золото, пытался его найти, надеясь на собственное чутье и зов крови. Спьяну отец даже признался Джуло, что если получит золото из рук Арекназан, то обречет себя на жизнь внутри семьи – ему придется быть пугающе образцовым представителем нашего рода. А вот если он найдет клад просто так, сам по себе, то никаких обязательств перед семейством у него не будет – и продолжателем всего прекрасного в нашей семье будет Геворг-хопарь, который, как считал Горгом-папа, и умнее, и достойнее его. Такая логика отца представлялась Вруйру нелепой, но, руководствуясь собственными нелепыми представлениями о дружбе, сказать об этом он не смел.
Весной 1974 года, когда Каток разбил лицо Убо (который должен был следить за передвижениями этого вора в законе), Ско еще раз обратился к Горгому-папе за помощью в борьбе с приезжей помехой. Если бы этот Николай ударил любого другого (Кармена, Герасима или Ско), то мой отец даже не подумал бы и думать об этом, но к Убо, женатому на Жасмин, он испытывал почти отцовские чувства, поэтому вписался в переделку. И долго ждать не пришлось: через несколько дней Горгом-папа и Вруйр, вновь оказавшись в ресторане «Зангезур», сели выпить за столик, где сидел Каток с приятелями. Вор в законе с начала разговора внимательно слушал Горгома-папу и сам же признался, что от местных жителей узнал про отца много интересного, что заранее проникся к нему уважением и даже считает за честь сидеть за одним столом. Еще, как оказалось, Каток считал, что ребятами-с-моста руководит как раз Горгом-папа, – и не преминул выразить ему благодарность за то, что тот борется за чистоту города. Так, признавая его мыслимые и немыслимые заслуги, Каток предложил объединить усилия, чтобы сделать Капан еще краше, но если Горгом-папа откажется от сотрудничества, то и в этом случае не будет никаких претензий. Отец ответил, что в свою очередь и он навел о Катке справки и что завтра в Капан приедет сокамерник Катка, которого тот опустил на зоне, и вот с ним-то договаривайтесь о сотрудничестве, – отец не блефовал, он действительно выписал его в Капан. Такой предъявы было достаточно, чтобы на следующий день Каток надолго исчез из города.