Геворг-хопарь тогда увлекся группой «Битлз» и ходил по Капану как нормальный человек – с рентгеновскими пластинками под мышкой и обсуждая с Сильвой past perfect. В это же время мой отец несколько раз в месяц менял прически, бороду и девушек и был озабочен поиском черного приталенного пиджака с одной пуговицей. Но одна мысль беспокоила братьев в одинаковой степени – вопрос радости их младшей сестры Арменуи, которая до сих пор была несчастным ребенком.

Еще при жизни Гарегина-папи ее отдали в танцевальный кружок, и это при том, что она была крупным ребенком, а если и унаследовала что-то от отца, то явно ноги. Поэтому, несмотря на все стремление, с балетом у нее слабо получалось. Горгом-папа вспоминал, что в лицемерных попытках проявить сочувствие к несчастной сестре заставлял ее целый день носить его ботинки, нагруженные шурупами, – уверял, что с тяжестью ноги сильнее притянутся к земле и выпрямятся. Когда тетя ложилась спать, отец книгами припрессовывал ей ноги и заставлял лежать так всю ночь и не двигаться. Однажды прабабушка Арекназан и вовсе застала Горгома-папу с Герасимом, когда они вытягивали тетины ноги в широченный шпагат, – Арменуи-кхокурь при этом рыдала, но просила ребят сильнее напрячься. «Такими культями только лошадь обхватывать», – шутили отцовские друзья, и к восьми годам тетя стала лучшей всадницей в районе – то ли благодаря хитрой форме ног, то ли еще чему, но в год смерти Гарегина-папи она получила грамоту. А уже к двенадцатилетию (это в 1970 году) грезила о собственном коне – и именно это ее желание в очередной раз сблизило Горгома-папу с Геворгом-хопарем, потому что «лучшей сестре – лучший конь».

В подростковом возрасте отец лишился невинности, когда приглянулся взрослой карабахской школьной учительнице, которая приехала погостить в Каджаране у младшей сестры. Преподавательница эта выследила Горгома-папу, увезла на выходные на дачу мужа, где мальчик стал мужчиной. И когда братья обсудили, что сестре во что бы то ни стало нужно купить на день рождения лошадь, то решили обратиться к первой женщине Горгома-папы, оказавшейся единственной знакомой из Карабаха, где, как все думали, разводят лучших гнедых во всем Закавказье. А она еще имени своего не назвала, но упомянула, что муж ее коневод. Не подумав даже о том, где они потом эту лошадь будут держать, братья наскребли 500 рублей (рассказывая ту же историю, Горгом-папа утверждал, что денег у них от силы было рублей сорок) и в начале января 1970 года поехали на велосипедах в Карабах.

По дороге пришлось скинуть велосипеды, долго идти пешком и ехать в машине с незнакомыми попутчиками, но через четыре дня они приехали в Шушу и встретились там с Оскаром, приятелем Герасима. Об этом арцахском парне известно, что его младенцем подбросили в местную церковь, куда частенько захаживала одна бездетная пара, пожелавшая его усыновить. В день, когда должно было состояться это важное событие, потенциальные родители попали под обстрел и погибли. И потом родители его несостоявшейся матери договорились с местным диаконом забрать Оскара к себе и вознамерились сделать из него хорошего человека, как бы выполнив тем самым пожелание дочери. Хорошего человека из него не вышло – по всей Шуше Оскар с пятнадцати лет был главным воротилой подпольных карточных клубов и публичного дома. Как вспоминает Геворг-хопарь, при первой встрече бросалась в глаза разница между ними и их новым арцахским знакомым – последний по поведению и движениям был уже мужчиной, которого сообщение о том, что нужно достать хорошую лошадь для младшей сестры, только рассмешило, потому что показалось пустячным делом. Ско (так он потребовал себя называть) смекнул, что за учительницу они ищут, сказал, что зовут ее Маринэ, и в тот же день повел их к ней.

Пока шли, Ско поведал им о том, что лишился девственности в таком детстве, что пипиську свою вставил в пупок той женщине, с которой у него это произошло, а голову зарыл в ее груди. Затем он признался, что на его совести уже около двадцати жизней, что своим родителям (бабушке и дедушке) подсыпает в еду гашиш. Мои дядя и отец были в шоке от этих рассказов, но Ско думал наоборот – что его авторитет в их глазах уже зашкаливает. И тогда он предложил им не обращаться за помощью к Маринэ, а купить лошадь через его братков. Геворг-хопарь было согласился, но Горгом-папа (предвкушая очередную встречу с той женщиной) настоял на том, что нужно для начала попробовать поговорить с ней, а потом, если не получится, то они обязательно обратятся к Ско.

Обиженный арцахский парень остался ждать у забора, а братья зашли во двор. Уже через пару минут разговора с Маринэ они выяснили, что ее муж занимается разведением почти любой живности, но никак не лошадей. Тем не менее эта учительница попросила их зайти к ней вечером: к тому моменту дома уже будет муж и, возможно, он сможет помочь. Когда браться вышли от нее, Ско вновь стал их уговаривать, сменив тактику убеждения. Он уверял братьев, что в Карабахе все друг друга нагло обманывают, а репутация у этой Маринэ такая, что она спит со всеми малолетками, а потом оставляет их страдать и не отвечает взаимностью. И только он, Оскар, арцахский, а не карабахский парень, достанет лошадь по-честному и не обманет их. Опять Геворг-хопарь уже было согласился, но Горгом-папа уже шел к рынку, чтобы купить какую-нибудь лепешку и дождаться часа, когда нужно будет снова наведаться к Маринэ.

Придя к ней вечером (и опять оставив Ско за калиткой), мальчишки застали Маринэ в атласном, как помнит Геворг-хопарь, бежевом пеньюаре, плотно прилегающем к телу, поверх была накинута полупрозрачная шаль. Дядя уверяет, что он тут же смекнул, что никакой лошади им сегодня не видать, но уходить тоже было невежливо. Поэтому они приняли и ее приглашение покурить гашиш, и ее предложение выпить старого коньяка, и ее просьбу снять верхнюю одежду. А уже через час Маринэ попросила моего отца подождать в зале, а сама повела Геворга-хопара в одну из многочисленных спален в доме. Дядя, разумеется, помнит не все, но основные моменты были такие: Маринэ уложила его на кровать, раздела, разделась сама, оторвала ногтями длинный кусок от своей шали и намотала его на дядин член, после чего легла на него – и получила оглушительный удар по голове, упав на него всем телом.

Этот удар кирпичом нанес Ско. Он же засунул орудие преступления в сумку и только после этого снял бездыханное тело учительницы с дяди, бросив ему фразу, вынесенную в название главы. После этого, заворачивая труп Маринэ в простыни, он проговаривал: «Много на эту грымзу нареканий, всех в округе перетрахала, мужа ее давно никто не видел, может, и вдова она уже давно, нужно, нужно теперь выбросить тело в реку». В этот момент в комнату вбежал Горгом-папа и, увидев убитую Маринэ, заплакал. Припав к ней и схватившись за голову, он дотронулся до места раны и почувствовал запах крови – и этого ему хватило, чтобы упасть без сознания. Ско, не ожидавший такого развития событий, повернулся к Геворгу-хопарю и попросил: «А ты стой! Я вас предупреждал, задротов, слушаться меня, я же не просто так слова говорю, я их для дела говорю. Теперь ты – выйди в сарай и найди, чем это все перевязать, иначе завтра все узнают, что вы двое – убийцы-девственники и расхитители-задроты!» Такая постановка вопроса моментально заставила Геворга-хопара протрезветь, и он выполнил все приказы Ско беспрекословно. Горгом-папа очнулся, и они вместе доволокли ее тело к реке и скинули его. На обратном пути Ско попытался приободрить братьев – клялся, что об этом никто не узнает, если они сами будут молчать, а еще заверил, что завтра утром достанет им лошадь, он ее даже уже достал, нужно только забрать утром.

И действительно: на следующий день дядя и отец, не заплатив ни копейки, уехали в небольшом грузовике, в кузове которого стоял огромный конь. На прощание Ско сказал ребятам, чтобы те рассматривали его дерьмо, потому что там может быть много чего интересного. В пути, покопавшись в том, что вышло из коня, братья обнаружили несколько золотых колец, монет и разных подвесок. В тот же день вечером они уже были в Капане, где у порога их дома ждал все тот же Ско. Забрав у них золото, он заметил, что братья ему нравятся, но его гложут сомнения насчет того, где будут держать коня, поэтому он решил сегодня же его забрать обратно в Карабах – и держать его там до тех пор, пока дядя или отец не создадут нормальных условий для его жизни. Правда, Арменуи-кхокурь тут же обскакала на Ско (это тоже решил Ско: что коня будут звать в его честь) весь Капан вдоль и поперек. А уже ночью новый арцахский приятель братьев, нагруженный кучей шмотья, купленного на золото из лошадиного говна, оседлал коня и поскакал в Шушу, чтобы уже через неделю со своими укуренными дедушкой и бабушкой приехать в Капан на постоянное жительство.

Геворгу-хопарю и Горгому-папе арцахский объяснил: они ему так понравились, что он сорвался с насиженного места, чтобы с такими потрясающими людьми в таком потрясающем городе начать новую потрясающую жизнь. Ему, разумеется, никто не поверил, но все в этот момент были заняты Робертом, который неожиданно решил, что хочет быть летчиком, но понимал, что ему, бестолочи, никто в Капане не то что не доверит самолет – никто учить не станет. (Отец помнил историю, как Роберт в подвыпившем состоянии, расстегивая брюки, схватился, как за член, за край ремня и, держась за него, поссал себе в штаны.) Поэтому Роберт уехал в Верин Хотана, откуда он был родом, чтобы на заднем дворике дачи начать строить собственный самолет. Кармен, Вруйр, Герасим и Горгом-папа почти каждый день ездили к нему, чтобы отговорить от этой идиотической затеи. Роберт же на их уговоры внимания не обращал, наоборот – пытался радоваться с ними любой найденной детали и даже иногда просил их съездить с ним в далекие села, где, как ему сказали, давно разбился какой-то советский бомбардировщик, с которого можно снять крыло или колесо.

В один из таких дней в марте 1970 года к ребятам в Верин Хотана приперся и Ско. К тому моменту он неведомым всем образом уже успел заселиться в один из дорогих домов рядом с универмагом. Сам он говорил, что первый этаж у него будет жилой, а вот в подвальчике откроется самый потрясающий ресторан в городе, где на входе всех будет приветствовать его дедушка, а уборщицей будет его бабушка, они же будут официальными владельцами ресторана. И в деревню к ребятам Ско приехал с мешком дури, чтобы отметить это прекрасное начинание. Стоило Оскару намекнуть, что не очень-то вежливо отказывать, принимая во внимание, что некая тайна жизни Горгома-папы до сих пор остается тайной, как он тут же уговорил друзей дать арцахскому приятелю шанс.

Друг отца Вруйр рассказывает, что с первой же затяжки никто из них себя уже не помнил. Зато наутро все прекрасно помнили, какие клички им всем выбил Оскар. Моего отца отныне, в свете его любовных похождений, кличут Ромео, и отец принял это, потому что порадовался связи со своим дедом Гришей, популяризатором Шекспира в Армении. Больше всех по этому поводу смеялся Вруйр, за что получил имя Джульетта, или, проще говоря, Джуло. Роберту хотели выбить кликуху Яго, но все сами были настолько не в уме, что по ошибке назвали его Убо. Герасим, понятно, так и остался Муму, а вот Кармену не повезло больше всех, потому что в его имени просто убрали ударность первого слога, и он стал Кармен, как опера.

Ребята-с-моста еще спали, когда их пришел будить Ско. Выяснилось, что он за утро успел перезнакомиться со всеми жителями села и считает их полными придурками. И ладно бы причина была в том, что кто-то женат на собственной матери, а кто-то одомашнил рогатый скот до ранга полноценного члена семьи, так ведь нет: главная причина тупости жителей Верин Хотана, по версии Ско, была в том, что на окраине села есть горы мрамора и ни один из веринхотановцев не думает, как бы на этом разбогатеть, а ведь в соседнем Иране на этом можно наварить целое состояние. Остальные ребята, услышав такое, недоуменно потупились, отметив, правда, про себя, что Ско не такой уж плохой человек и с ним, наверное, можно будет дружить. В знак того, что он берет всех в долю в будущем деле по продаже мрамора, Ско пообещал всем девочек и гашиша, а Убо – самый мощный самолетный мотор, который вообще можно достать.

Никто не понимал, откуда у Ско деньги и почему у него нет проблем с властями, но ребята-с-моста были рады, что у них в компании появился такой шустрый мутный тип. Единственный, кому переезд Ско в Капан оказался не в радость, был Геворг-хопарь – и все потому, что арцахский с первого дня приезда начал настойчиво ухаживать за Сильвой. Интереснее всего было то, что вместо цветов и кино Оскар только и делал, что бегал к ней с рассказами о своей жизни в Карабахе – и даже не стеснялся, что все еще получает проценты с публичного дома в Шуше.

Дядя попытался было урезонить Ско, и тот сначала согласился, что, конечно же, он поступил глупо, позарившись на чужую девушку. Однако на следующий день из дома пропала Арменуи-кхокурь, а Ско пришел встретиться с дядей, чтобы сказать ему примерно следующее: «Мы же друзья, брат, давай не ругаться: сестра тебе – Сильва мне». Геворг-хопарь, как вспоминает Вруйр, заистерил, тогда Ско сказал еще что-то в духе: «Э, брат, так дело не пойдет. Так только ножки у сестры совсем плохие будут». Такой произвол со стороны арцахца, конечно, возмутителен, но противопоставить ему было абсолютно нечего: Ско создавал впечатление человека, который и с органами правопорядка дружит, и с бандюганами, поэтому дергаться было некстати. Кроме того, свои дружеские ультиматумы он предъявлял с таким наивно-спокойным лицом, что казалось: если не согласиться, он реально взбесится. Когда Геворг-хопарь все же согласился получить сестру в обмен на невмешательство в романтические отношения арцахца с Сильвой, то Ско дал ему ключи от камеры хранения на железнодорожном вокзале. Когда Арменуи-кхокурь вытаскивали из отсека, она еле дышала, но зато была счастлива, потому что Ско запер ее с огромным количеством конфет и пирожных.

Когда Кармен обозвал Оскара «тупым арцахцем», ему на следующий день прилетел от незнакомого нехилый удар в кадык, пришлось даже в больнице полежать; укуренный Убо как-то с укором посмотрел на Ско и сказал, что у него правый винт есть для самолета, а левого нет, – и при загадочных обстоятельствах пропал правый винт; мой отец как-то заявил, что лошадь, которую когда-то они с братом дарили на день рождения Арменуи-кхокури, можно бы из Шуши перевезти в Тжырани-хут, куда он уже притащил бревна и готов строить новую конюшню, – так на следующий день все эти бревна сгорели.

К лету 1970 года Ско объявил, что с Сильвой они уже муж и жена. Более того, Оскар Бабикян официально, пользуясь случаем, поменял имя и взял фамилию Сильвы – отныне его звали Ско Айрапетян, и Геворг-хопарь предполагает, что так тот пытался замести арцахские следы. Празднование проходило в подвале – недостроенном ресторане, куда Ско пригласил всех новых друзей, а заодно заявил, что и ресторан будет называться «Ско». В день свадьбы там играл молодой Дживан Гаспарян – при этом все хотели танцевать, один Ско радовался грустным завываниям дудука.

На следующий день после этой свадьбы Геворг-хопарь уехал в Ереван учиться в Политехническом институте. Правда, получилось уехать у него только со второй попытки: на каком-то полустанке, толком не объяснив причин, его высадил билетер – и он автостопом вернулся в Капан, чтобы на следующее утро опять выехать в Ереван. Приехав в армянскую столицу, Геворг-хопарь обнаружил, что у него где-то затерялся багаж. Вруйр говорит, что все эти передряги произошли с ним, потому что Ско понравилась одна дядина рубашка, но дядя не хотел ее ему отдать.