В тотальном трауре прошел не только 1966-й, но и 1967 год. Все понимали, что семью ждут тяжелые времена: на похороны деда с деньгами приехали Илья Айпетич и Григорий; даже Артур пришел, возложил помпезно цветы и ушел. Братья Сати-тати взяли на себя расходы по установке камня и ограждения. Первый муж Назик прислал несколько пар обуви для мальчиков, но они были впору только Арменуи-кхокури. Горгом-папа и Геворг-хопарь окончательно сдружились, и, когда прошло сорок дней со дня смерти, московский хирург решил, что женщины – Сати-тати, прабабушка Арекназан и Арменуи-кхокурь – могут и дальше ходить в черном, плакать и сидеть взаперти, а вот мужчины не должны зацикливаться на трагедии. Поэтому о 1967 годе дядя помнит только одно: как он и отец ходили по понедельникам и пятницам в футбольную секцию, по вторникам и четвергам – на волейбол, в субботу – на баскетбол, а в среду дядя выбрал заниматься фехтованием, а отец пошел в секцию по настольному теннису. Весь год братья, а также их друзья не делали ничего, кроме того, что занимались спортом и были хорошими людьми.

Однажды Горгом-папа пошел играть в настольный теннис, а Геворг-хопарь и Вардкез потащились к центральному стадиону, где у них проходили занятия по фехтованию. После занятий дядя с другом остались за футбольными воротами посмотреть матч «Лернагорца». Геворг-хопарь – как сам говорит, «в приподнятом настроении душевных сил из-за Сильвы» – вместе с Вардкезом стали бросать всякий мусор во вратаря команды соперников (говорит, что эта была команда «Нефтчи», но она тогда, как я проверил, играла все-таки дивизионом выше). Игра закончилась победой слабой капанской команды, поэтому хулиганство парней не осталось незамеченным – и его увидел как раз отец Вардкеза, который не только был азербайджанцем, но еще и числился директором школы, где учился дядя. (Про этого человека также известно, что он поучаствовал во Второй мировой войне один последний день, что было неправдой, но за это он получал довольно внушительную пенсию.) На следующий день Вардкез не пришел в школу, а дядю директор вызвал в свой кабинет и дал нехилую оплеуху, после которой Геворг-хопарь со всего маху лбом врезался в край стола и на какое-то время даже застрял там. В школьном медицинском кабинете дядю зашили, а директор предупредил, что если дядя вдруг кому пикнет, то будет отчислен.

По возвращении Геворг-хопарь рассказал о случившемся только брату, и через три дня ровно в тот момент, когда Оруч Бердыевич вышел из дома, произошел небольшой взрыв и один из ста двадцати гвоздей, вонзившихся по периметру лужайки перед подъездом, куда, испугавшись, упал Оруч Бердыевич, проткнул ему тело в области шеи. На несколько недель он попал в больницу, где ему (при ассистировании Сати-тати) сделали сложную операцию на ключице. Только Геворг-хопарь догадался, что детонация – дело рук Горгома-папы, но как тот организовал ее и чем руководствовался, понатыкав гвоздей, мой отец так никому и не рассказал. А примерно через две недели после того, как в больницу привезли Оруча Бердыевича, дежурные врачи увидели, как вечером в коридоре директор школы избивает ногами тринадцатилетнего Горгома-папу (это оказался одиннадцатый по счету раз, когда ему сломали нос). Их тут же разняли, а сразу после выписки на Оруча Бердыевича завели уголовное дело по избиению несовершеннолетнего, дали двенадцать лет строгого режима (в тюрьме он и умер). И это тоже было спланированной акцией Горгома-папы.

Несмотря на эту неприятность, чуть отвлекшись на спорт после смерти Гарегина-папи, Геворг-хопарь вознамерился быть главным в семье. Будучи интеллигентным ребенком, первым делом он попробовал заработать деньги собственным умом – и написал фантастический рассказ о маленькой планете, умеющей дышать, слушать, говорить и реагировать на окружающий мир. По совету Арцвика русскоязычный вариант Геворг-хопарь послал в журнал «Знамя». В ожидании ответа он после школы пошел на медно-молибденовый завод собирать электрощиты и токоприемники. К нему вскоре присоединился и Горгом-папа, и они за неделю собрали один электрощит, за что получили 30 рублей в месяц (обычный работник собирал два-три щита за день), и все вырученные деньги отдали Сати-тати. Сильва, дочь лесника, оказалась настолько потрясена, что дядя уже такой взрослый мужчина, что подарила ему вырезанную из дерева игрушечную сигарету.

Моего отца электрощиты мало волновали. Во-первых, он тырил там все легковоспламеняющееся, а во-вторых, вместо токоприемников он собирал детали для создания робота, которого назвал Силворг (Сильва + Геворг). Рассудив, что его зря заставляют проводить время в ботаническом обществе родного брата, Горгом-папа создал это издевательское чудовище из мелких реле, ржавых пружин и изогнутых пластин. Горгом-папа выныривал с Силворгом из-за углов и кустов, тыкал им брату в нос и орал: «Папочка, мой любимый, научи меня собрать подружку-токоприемник!» – тыкал им в лицо Сильве и орал: «Пригрей меня, мамочка, в себе!» Он настолько всех взбесил, что Сильва решила прекратить из-за него отношения с нашей семьей, включая и Геворга. Первое, что сделал Геворг-хопарь, когда Сильва его бросила, – это сломал нос моему отцу (для него этот перелом стал двенадцатым в жизни). Потом он выкинул Силворга в Вачаган, из-за чего братья надолго поссорились.

Летом 1967 года Горгом-папа вернулся к своей тусовке, а дядя, к радости прабабушки Арекназан, все еще мечтающей о том, чтобы внук стал архитектором, подрядил своих друзей пойти на стройку в Черемушках, потому что там нужны были разнорабочие на полную ставку, платили за это уже 60 рублей в месяц. Стройка в Черемушках – лучшей красной тряпки для Горгома-папы было не придумать: Кари-тах только населялся жителями, и молодежь оттуда вела себя тишайшим образом, то есть была наилучшим объектом издевательств для самоутверждения отцовской группировки. Дядя и его друзья целыми днями стаскивали вниз на тележках строительный мусор, а вверх поднимали бетонные блоки. Такая скучная работа на каждый летний день еще больше наполняла гордостью Геворга-хопара своей монотонностью: четырнадцатилетний парень на каникулах настолько взрослый, что больше думает о семье, а не о том, чтобы веселиться.

В это же время мой отец носился с идеей сжечь (не подорвать – потому что порох неоткуда было достать) какой-нибудь строительный объект, на котором работал дядя. И в одну июльскую ночь ему это удалось: он перетащил кучу всякого пластикового и электрического – и сжег фундамент дома, который только-только начали строить. Был большой пожар за памятником Давид-Беку, но его локализовали и потушили. А на следующий день Геворг-хопарь прибежал домой и рассказал с горящими глазами, что он спас жизнь, возможно, нескольким сотням человек. Оказалось, что он, как всегда, взял тележку и пошел загружать мусор в том месте, где прошлой ночью был пожар. После нескольких ходок вниз и обратно он заметил, что под фундаментом очищаемого места небольшая дыра. Понимая, что такого быть не должно, дядя показал ее бригадиру, который обратился к старшему бригадиру. Это место еще раз обследовали и выяснили, что под фундаментом находятся старые кладбищенские захоронения и если бы дом был на этом месте построен, то он мог бы продавить землю и сам уйти в нее, и тогда бы всем несдобровать. Разумеется, это повлекло за собой остановку стройки в Черемушках, потому что нужно было вновь исследовать почву (и было найдено еще несколько захоронений). Но самое обидное, что Горгом-папа так потом никому и не смог доказать, что ничего этого не было бы, если бы он не решил напакостить брату.

Горгом-папа ныл по этому поводу кому попало, ему хотелось, чтобы все признали, что молодец он. Сати-тати занималась работой, поэтому даже слушать его не стала. Арекназан не могла и подумать, что эта находка – не ее гениального внука, будущего архитектора. Арменуи-кхокурь только смеялась, потому что не понимала половины слов. На помощь отцу пришел Арцвик – он посоветовал Горгому-папе быть ближе к брату: «При тебе он не сможет врать, и вы поделите славу пополам!» Единственная проблема была, что Геворг-хопарь, у которого после этой находки вообще началась звездная болезнь, уже сам не хотел, чтобы отец с ним общался. Но Арцвик их помирил и заверил дядю, что Горгом на стройке у вокзала, куда перебросили Геворга, будет вести себя самым благочестивым образом и от него будет только польза. Так и мой отец почти весь август проработал на вокзальной стройке и даже в конце месяца получил 60 рублей. Отдавать их Сати-тати он не стал, а попросил у Арцвика еще денег – и купил дяде катушечный магнитофон «Айдас» за 103 рубля. В инструкции, на коробке и на самом магнитофоне слово «Айдас» везде было изменено на «Силворг». Арцвик собрал братьев, заставил их пожать друг другу руки, и тогда они помирились по-настоящему. Обидно было только, что прабабушка Арекназан не разрешала включать этот магнитофон, потому что почти целый год после смерти Гарегина-папи семья жила в кромешном трауре с закрытыми зеркалами и задернутыми занавесками.

«Солярис» Лема был издан в СССР в 1964 году, армянский перевод книги появился только в 1968-м – его Геворгу-хопарю и подарил Арцвик. Этот роман вызвал в дяде бурю негодования – из-за смысловых совпадений с его рассказом дядя уверовал, что в издательстве «Армянский писатель» трудятся негодяи. Он написал письмо в журнал «Знамя», в котором отчитал редакционную коллегию за то, что те воспользовались его идеей. Вскоре пришел ответ: Геворгу-хопарю прислали издание романа «Понедельник начинается в субботу» с дарственными надписями обоих Стругацких; одно послание от братьев было написано по-русски и носило утешительный характер (что-то типа «не грусти, пиши еще»); а вот текст второго послания дядя запомнил наизусть и навсегда, потому что оно было написано по-армянски и, как всем пытается доказать дядя, хвалебно: «Дорогой Геворг, случайные совпадения – это лишь случайные совпадения». Дядя с энтузиазмом сел читать книжку Стругацких и напоролся в ней то ли на описание некой планеты, ведущей себя как человек, то ли просто на выражение «планета с человеческим лицом», он уже точно и сам не помнит. Но помнит, что накатал в «Знамя» еще одно письмо: дескать, дорогая редакция, ваши авторы эксплуатируют труд славных советских пионеров. На это дядино письмо никакого ответа не последовало, но зато долгое время Геворг-хопарь слыл в Капане гением, у которого весь мир тырит идеи[27].

Окрыленный похвалами, дядя окончил школу с отличием и приступил к тренировкам по волейболу: летом в Ереване намечались пионерские игры. Геворг-хопарь был в основном составе и главным пасующим, а мой отец сидел в запасе (Вардкез тоже был в обойме, а вот из друзей отца там никого не оказалось). В первой же игре, которая проходила не на дощатой поверхности, а на гравийном покрытии, дядя, рванув за мячом, разодрал себе колено до кости так, что Горгому-папе уже во втором периоде пришлось его заменить. За восстановление дяди взялся Илья Айпетич, поехавший на соревнования в качестве врача-массажиста – второго тренера. Дальше отец играл на дядиной позиции – и вывел команду в финал, где капанцам предстояло встретиться со сверстниками из ереванской школы имени Спандаряна (всего было восемь команд и четыре из них – столичные). К последнему матчу дядя поправился, тренер решил вернуть его в команду, а отца моего выпускал два раза за период – и то, когда мяч находился на подаче у соперника. В итоге капанцы выиграли, Геворг-хопарь как капитан первым поднял кубок над головой, а Горгома-папу неофициально признали лучшим игроком турнира.

После этого команду вывезли на заслуженный отдых к озеру Севан, где отец в тринадцатый раз сломал себе нос: впервые выпил и, стоя на берегу, решил совершить прыжок рыбкой, уткнулся носом в дно и потерял сознание. Когда его вытащили на берег, помыли и залатали, он уже брыкался. Рядом появился Илья Айпетич с тарелкой жареной рыбы ишхан. Пока Горгом-папа ел рыбу и ругался на всех, что у него украли победу, которую он заслужил больше других, московский хирург рассказал ему о смысле существования для людей рыбы ишхан. Ишхан – это обычная лососевая форель, которая водится только в Севане, и единственное, что ее отличает от прочих, – строптивый и свободолюбивый характер. Говорят, эта рыба чувствует смерть и ранить ее (подцепить на крючок, например) практически невозможно: либо ты ее убьешь, либо она сама себя. Илья Айпетич тогда принес удочку, насадил на крючок наживку, велел: «Смотри» – и долго еще рассказывал, какой длины и веса бывают эти рыбы. Скоро удочка задергалась, и у московского хирурга началась битва с клюнувшим ишханом. И когда уже Горгому-папе показалось, что рыба никуда не денется, ишхан выпрыгнул из воды, сорвался с крючка и – хлясь! – размазал себя о прибрежный камень, оставив от себя одну лишь слизь. Эту историю мой отец часто, выпив, рассказывал друзьям и каждый раз после паузы добавлял, что вообще, если и жить, то только как ишхан.