Начиная с 1963 года бабушка помнит только хорошее: как ходила вместе с дедом покупать ему болоньевый плащ, как потом впервые в жизни покрасила волосы, как они водили детей фотографироваться с цветными телефонными аппаратами. Гарегин-папи активно занимался детьми: учил сыновей стрелять по банкам (и Геворг с первого же выстрела сбил одну, за что был удостоен первого поцелуя от Сильвы); Горгом-папа вспоминал, как дед учил его доить корову; Арменуи-кхокурь вспоминает, как он баловал ее платьями. И даже то, что в начале года Артур сжег конюшню в Тжырани-хуте, не очень омрачило благодушное настроение, царящее в те годы в нашей семье. Не было даже уверенности, что это дело рук Артура, – просто в один прекрасный день дед с семьей приехали на Тжырани-хут, а там уже все истлело. Все, конечно, расстроились, но Гарегин-папи пообещал, что весело отомстит.
В апреле 1963 года стартовал первый футбольный сезон в Капане: местный клуб «Лернагорц» начал турнир во Второй всесоюзной лиге, и первая игра была домашней. Артур гордился созданием клуба и к этому матчу готовился с той же ответственностью, с которой когда-то Гарегин-папи готовился к премьере «Ричарда III» в «Сюнике». Вся торжественная часть и даже первый тайм матча прошли замечательно («Лернагорц» даже забил первый гол). А вот в перерыве между таймами диктор объявил на стадионе минуту молчания по случаю скоропостижной кончины всеми уважаемого председателя спорта. Сам Артур в это время восседал в ложе почетных гостей, и, как говорит дядя, его действительно в этот момент чуть не хватил сердечный приступ. Позже настоящего диктора нашли без сознания и выяснили, что вместо него говорил Арцвик.
Еще из примечательного в том году: маленькая Арменуи-кхокурь однажды предложила Горгому-папе, что раз он не хочет в школу, то она сходит туда за него, – и тот отдал ей свой портфель. Через полчаса, правда, Арменуи-кхокурь, всю в слезах, завуч на руках принес к нам домой, а Горгома-папу за уши потащил обратно. Насилие над сыном и непонимание детской забавы школьной администрацией так возмутили Гарегина-папи, что он сначала уволился с поста замещающего учителя, а на следующий день уже сам волок за уши завуча к его дому. Потом был публичный товарищеский суд над дедом, но там все разрулил товарищ Сардарян – и даже больше: пятилетнюю Арменуи устроил в ту же школу, в которой учился Горгом-папа, с середины учебного года.
Еще был случай, когда ребята-с-моста потерпели провал, в очередной раз попытавшись что-то подорвать, – на этот раз склад лампового завода, где работала Вартик-тати. Не знаю, насколько это правда, но Геворг-хопарь утверждает (а вот Вруйр отрицает), что когда нужно было поджечь шнур, то Роберт заметил, что на заводе еще кто-то есть. Мой отец с Карменом пошли посмотреть и там наткнулись, как утверждает отсутствовавший там дядя, на Вартик-тати, которая брызнула им в лицо краской. Бабушка со стороны матери тоже не уверена, что это были отец с Карменом, но о таком случае помнит прекрасно, потому что сама же выпинывала всю группировку с территории завода, а найденную взрывчатку выкинула в мусор, чтобы у шпаны не было проблем. Это такая семейная байка, как мой отец чуть не убил будущую тещу.
Тогда же открылся ЗАГС через речку напротив нашего дома – и заведующей туда пошла работать Назик. Первой парой, чей брак она узаконила, были ее бывший муж Илья Айпетич и Асмик. На следующий день после регистрации московский хирург с женой-медсестрой улетели в Москву – потому что Асмик было все равно неприятно, что придется жить рядом с Назик, Арцвиком и Торгомом[25].
А в 1964 году произошло важное событие – сделали в квартире ремонт, все покрасили в бежевый цвет. Ремонт делали братья Сати-тати и сильно подзатянули процесс, который, как утверждает бабушка, плохо сказался на здоровье Гарегина-папи: ему ведь нельзя было вообще дышать ничем, кроме чистого воздуха. Но зато теперь в дальней смежной комнате жили прабабушка Арекназан и Арменуи-кхокурь, в ближней ко входу спали Горгом-папа и Геворг-хопарь, а Гарегин-папи с Сати-тати перешли в спальню. Бабушка говорит, что так сделали, чтобы отгородить детей от Гарегина-папи, у которого в это время случился первый приступ. Сати-тати связалась с Ильей Айпетичем в Москве, тот приготовил все, чтобы принять деда в столице и провести обследование, но, как только Гарегину-папи стало чуть полегче, он сам написал другу, что благодарен ему, но боится, что любая операция может его превратить в инвалида, поэтому уж лучше он проживет сколько есть в нынешнем состоянии.
Группировка ребят-с-моста уже окрепла – всем было по десять лет, когда они наконец что-то взорвали с умом – это был телеграфный столб у загса. Взорвали они его потому, что проиграли в футбол парням из Шаумяна[26]. По рассказу Геворга-хопара, группировке отца не повезло уже в том, что они были тогда на два-три года младше соперников, а воротами служили школьные портфели – сложно было установить верхнюю точку, где можно было себе вообразить перекладину ворот, – и команда отца («гнилая, понимаешь ли в чем дело, шпана, самозабвенно гоняющая мяч») проиграла как раз потому, что высокорослые шаумянские всякий раз засчитывали гол, когда команда отца была уверена, что мяч прошел выше перекладины. Они проиграли и совсем без последствий взорвали телеграфный столб – так что, несмотря на поражение, остались собой довольны.
В 1965 году Гарегин-папи шесть месяцев лежал в постели и другие шесть месяцев работал. Стоило чуть прихворнуть, он тут же запирался в своей комнате. Только Сати-тати раз в день меняла постельное белье и проверяла, не умер ли он. Гарегин просил, чтобы она самым внимательным образом его осматривала, а то вдруг это всего-навсего летаргический сон. Он мог проваляться пару недель, потом встать бодрячком, целовать руки маме Арекназан за сшитую зимнюю шапку и водить Сати-тати по спектаклям. Используя момент, жена упрашивала его поговорить с детьми, помириться с братом Григорием и попытаться все-таки полечиться в Москве, раз он каждое мгновение живет в ожидании смерти. Дед только цыкал, пфыкал и конструктивно общаться избегал.
За весь год он совершил всего один поступок ради семьи. В его родном Шикагохе было безымянное озеро, на дне которого лежал большой продолговатый камень, сброшенный туда тысячу лет назад. Он удачно упал на два других камня, скинутых в озеро раньше, – да так, что там появились воротца, о которых знали все мои предки, а Геворг-хопарь утверждает, что это сделал наш настолько давний родственник, что мы даже не помним его имени (потому и озеро безымянное), но не можем не гордиться его прекрасным изобретением.
Чтобы дальше было понятно – маленькое отступление. Как рассказывал дяде сам Гарегин-папи, очень-очень-очень давно в нашем роду рождались только девочки, да так их много стало, что все перепугались, что род может и иссякнуть, а это ай-ай-ай какой стыд и позор. И вот некто из моих кроманьонских предков, у которого уже было четыре или пять дочек, совсем выбился из сил и уже было думал от стыда и позора съесть всех их и сделать вид, что никаких Геворгянов отродясь не было. И решил он, что лучшим способом покончить с родом раз и навсегда – это не съесть дочерей, а сбросить их в озеро. С этой мыслью он ушел на турецкую территорию искать дочкам палача понежнее. Что-то там у него не заладилось, и вернулся он из османских земель с чернокожим папуасом. Тот пообещал, что совершит ритуал, после которого не только не нужно будет убивать дочек, но он даже сможет настроить дело так, что следующим в семье родится мальчик.
Дальше, собственно, сама чушь: в Шикагохе (который, разумеется, тогда назывался по-другому) турецкий мулат вырыл огромную яму, а рядом с ней велел установить длинный продолговатый камень, который месяц вытачивали люди моего родственника из огромного куска горной породы. Мой пра-пра-весь-покрытый-шерстью-пра-пра… – дед должен был ходить вокруг этого камня, в то время как его жена должна была сидеть в вырытой яме. Жрец просил долго ходить и не думать о сексе, но вскоре мои родственники тайно переспали, и у них родилась то ли пятая, то ли шестая дочка. Мулат впал в немилость – его сбросили в яму, а сверху скинули камень. Через какое-то время мой горячий предок понял, что погорячился, – велел поднять камень, вытащить завонявшего мулата, чтобы по-человечески с ним поговорить. Камень подняли, а турок там мертвый – покончил, говорят, с собой, чтобы враги не издевались.
Предок видеть не мог уже этот камень, поэтому приказал привязать к нему труп турка и сбросить в озеро. На следующий день труп всплыл, и его пришлось похоронить в той яме, а камень так и остался лежать на дне озера. И дальше бы ему так лежать и никого не тревожить, если бы все-таки мой предок не подумал, что надеяться-то по большому счету не на что – и что ему нужно танцевать вокруг этого камня так долго, сколько просил мулатоидный умник. С этой мыслью он нырнул в озеро, где и был ужасно потрясен, что камень так удачно лег на два других камня, что образовались воротца. И вот почти каждый день в течение месяца этот мифологизированный родственник нырял в озеро, где на дне вплывал в эти маленькие воротца и выплывал.
Если вы дочитали до этого момента, то прочитайте и следующее: эти же мои кроманьонские родственники, решив, что старания под водой много ценнее тех, которые предпринимаются на суше, вновь занялись сексом, и на этот раз у них родился сын. Как утверждал Гарегин-папи, сын оказался смуглым парнем и у кого-то даже возникли сомнения, можно ли его считать продолжателем нашего рода, но мой пра… – дед прошелся кнутом по всем, кому эта несуразная мысль пришла в голову, и закатил большой пир.
Когда сын чуть подрос, а на наши земли вновь было совершено нападение, моему предку довелось встретить правильных турков, поведавших о гении того мулата-жреца, которого он несправедливо убил. Оказалось, что это был обычный парень из Эфиопии, который стеснялся своего происхождения. Мой пра… – дед проникся уважением к этому африканцу и на следующий день собрался в миссионерский поход куда-то в Аддис-Абебу, где в это время армяне основывали Григорианскую церковь. Там-то этого моего родственника и прикокнули свирепые местные жители (семья даже не успела получить ни одного письма из этой его поездки – доставили сразу труп), а его хитрым образом зачатый сын вырос и продолжал властвовать, как горделиво подчеркивает Геворг-хопарь, в тогда еще семи наших селах.
Так вот – возвращаясь в 1965 год – Гарегин-папи повел сыновей к этому шикагохскому озеру, чтобы те проплыли под камнем. Дед под конец жизни вернулся к классическому представлению о княжеской благодати: продолжение мужской линии как признак силы и ее укрепление как признак потенциала, который раскроется, по мнению находившегося при смерти Гарегина-папи, в будущем. Прямо это не проговаривалось, но Геворг-хопарь позже додумал, что это было такое разочарование в собственных представлениях и упование на то, что из внуков может выйти толк. И если про разочаровавшегося в собственных идеях деда дядя легко говорит, то стесняется рассказать, как все было на озере на самом деле. А было так, что мой отец смог проплыть под камнем, а дядя не смог. Я видел детские фотографии своего сухопарого отца и толстого Геворга-хопара и могу понять, почему первым ребенком моего дяди стала моя двоюродная сестра Фаина, а у Горгома-папы первым был я.
Дед болел последние месяцы и часто бывал в шаге от смерти, но ни с одним из своих детей он так и не поговорил. Пока Гарегин-папи лежал больной, детей увозили к бабушкиным родственникам. Геворг-хопарь говорит, что это было такое понимание, что он все-таки не самый лучший отец, поэтому еще говорить что-то в последнюю минуту – совсем клоунада. Уже поздно что-то пытаться исправить, когда ты всю жизнь не обращал на них особого внимания. «Это мудро. Понимаешь ли, в чем дело: чего рыпаться в конце, если на протяжении всей жизни все было неправильно и понятно, что одним разговором, может, только совесть свою спасешь, но лучшим отцом, чем был, не станешь». Последнее, что Гарегин-папи сделал в жизни, – это выгнал из комнаты Арекназан, которая, как и мама Артура, все то время, пока дед лежал в постели, ходила вокруг кровати, шепча себе под нос: «Господи, возьми меня, его оставь». 18 октября 1966 года дед лег в постель, пролежал пару часов и умер, так и не показавшись никому ни жалким, ни сильным, ни душевным.