В это же время Горгом-папа, сам о том не подозревая, разрушал отношения Геворга-хопара с Сильвой. К тому времени у Геворга уже было два друга из школы, у которых тоже были подружки, и Гарегин-папи всех пятерых постоянно брал с собой то в Шикагох, то на показы в «Сюник». Но скоро к ним присоединился и Горгом, сразу же очаровавший всех трех девочек. Дядя вспоминает, что его друг Вардкез иногда отказывался идти смотреть вместе кино, потому что «какой смысл ходить с девочками, если они все время только и делают, что слушают, как твой братан летал по небу, схватившись за ястреба, вышибал глаза шакалам из рогатки, за что его поблагодарили горные бараны или как он пил молоко из груди тигра».

От рассказов Горгом вскоре перешел к делу. Геворг застал того с Сильвой в маленькой хижине, которую сам же и построил напротив нашего дома: Горгом-папа закатывал в разные – в том числе и генитальные – свои и Сильвины проходы маленькие перепелиные яйца для того, чтобы согреть их в себе и помочь вылупиться птенцам. Увидев это, Геворг-хопарь плакал десять дней, и эти же десять дней мой отец только и делал, что спал и – в наказание за «порчу» Сильвы – стоял в углу. По истечении этих десяти дней дядя забыл про учебу, друзей и, кажется, Сильву. Первое, что он сделал, – сломал построенную им хижину, где мой отец, сам о том не подозревая, обесчестил Сильву, а потом выстругал себе рогатку и целыми днями сидел на берегу речки Вачаган и постреливал в лягушек. Отношения между братьями резко ухудшились, особенно после того, как Геворг-хопарь пару раз метко попал Горгому-папе между ног. Несмотря на уверения Гарегина-папи, что Горгом, когда вырастет, обязательно женится на Сильве, девочку увезли жить обратно в лес, откуда ее отец Торгом вывозил в город и ждал на набережной скамейке, пока закончатся уроки. Дядя вспоминает, что отвлекло его другое: когда они поехали в Тжырани-хут и дед дал ему первый раз в жизни выстрелить из пистолета, он почувствовал себя настоящим мужчиной.

Горгом-папа с удовольствием занимался химическими опытами с Ильей Айпетичем или один убегал к животным в горы. А вот Геворг-хопарь с друзьями целыми днями околачивался у лесного домика родителей Сильвы в надежде хоть на мгновение ее увидеть, но почти всегда возвращался домой с байками о том, что увидел смешную белку или игривого хомяка, нервно гоготал и уверял, что Сильва его любит. Вскоре Гарегин-папи заметил, что старший сын ведет себя как мудак, поэтому, поговорив с Асмик (мамой Сильвы), смог ее убедить вновь приходить с дочерью в их конюшню на Тжырани-хуте.

Летом 1961 года Горгом-папа позвал Геворга-хопара и Сильву на охоту на шакалов. Вооружившись рогатками, мальчишки сели в укрытие над мусоркой, в которой копошились не самые приятные твари, и давай обстреливать их. Под подбадривающий и милый смех Сильвы они вышибали шакалам мозги, ломали им конечности и зубы. Глупые шакалы не могли догадаться, кто в них пуляет, поэтому они никуда не убегали, продолжая метаться по мусорке – и так до последнего убитого. Точнее как: Горгом взял кол, спустился на мусорку и воткнул его в брюхо каждого недобитого шакала, а Геворг пинал их в морду и гордо смотрел в сторону Сильвы, которая, казалось, вот-вот уже наконец-то влюбится в него.

Пока Сильва спускалась, чтобы рассмотреть в подробностях дохлых тварей, братья заметили, что под листьями, кажется, остался еще один мерзко скулящий шакаленок. Сильва подошла и долго отказывалась втыкать кол: сначала просто отказывалась, потом просила еще листьев наложить, потом велела мальчишкам отвернуться, потом все-таки отбросила кол и с криком «Это живое существо, с ним нельзя так!» стала разгребать листья, чтобы вытащить оттуда, как она думала, израненного шакала. Но там оказался человеческий младенец, которому лежащий на нем шакал изгрыз все пальцы (дядя говорит, что что шакал скулит, что младенец ревет – один звук).

Парни застыли в оцепенении, и при виде искалеченного малыша первой мыслью Горгома было: ох, и влетит же нам. А вот Геворг-хопарь говорит, что первая его мысль была: это мой с Сильвой ребенок. Поэтому он тут же скинул с себя рубашку и шаровары (сам не понял почему, хотя предполагает, что сделал это, чтобы младенцу было теплее) и укутал малыша. То же самое заставил сделать Сильву, а вот мой отец отказался с себя что-то скидывать. Более того, Горгом-папа сказал, что никакого младенца он не видел, и тут же убежал.

Голые (в одних трусах и ботинках) Геворг-хопарь и Сильва понесли набитую их одеждой люльку с раненым младенцем в конюшню, где Геворг – еще раз замечу: голый, девятилетний, с кричащим остервенело младенцем и с голой же девочкой рядом – заявил, что Сильва ему только что родила ребенка и что его надо починить. Шок: Асмик упала без сознания, ее муж Торгом грозился убить Гарегина-папи, их разнимал Илья Айпетич. Назик пыталась одеть Сильву, Арекназан – Геворга-хопара, а Сати-тати решила позаботиться о самом найденыше. И весь этот бардак прекратился, когда младенец неожиданно и навсегда замолчал. Ребенка, так и не найдя зацепок, откуда он мог взяться, быстро похоронили, но с тех пор дядя, всякий раз выходя на прогулку с Сильвой, держал в голове мысль найти себе и ей младенца.