И вот опять: прабабушка Арекназан собирает камни для построек с Геворгом-хопарем, Сати-тати нянчится с Арменуи-кхокурью, а Горгом-папа ищет друзей среди животных. Иногда приезжает семья Ильи Айпетича и Назик, с ними бабушкина подруга Асмик с мужем Торгомом и дочерью Сильвой. (Асмик родом из Чакатена – села, где, как считалось, живут самые начитанные люди в округе, Торгом – из леса в районе сел Верин и Неркин Хотана, где, как считалось, живут самые неграмотные люди в округе; хотя семья Асмик была против ее отношений с Торгомом, он ее выкрал, а она потом в него влюбилась.) «Сильва Торгомовна Айрапетян – первая любовь твоего хопара», – протяжно выговаривая и делая акцент на каждом слоге, вспоминает сам Геворг-хопарь. Семилетнему дяде в ней нравилось все: что она маленькая, что дни рождения у них в один день и они одногодки, что их мамы – лучшие подруги, что после первого года обучения Сильву перевели в его класс в русскую школу и она сидела весь второй год за партой перед ним. Она настолько нравилась дяде, что он – к досаде прабабушки – забыл про архитектуру.

Арекназан перенаправила внимание на Горгома-папу – тому уже исполнялось пять лет и, как считали в семье, нужно было отдавать его в ту же школу, что и старшего брата. Но, как оказалось, моего отца невозможно было научить алфавиту. Геворг-хопарь говорит, что все буквы он превращал в звуки животных. Так, в армянском есть три буквы «р» – одна твердая, другая мягкая, а третья – почти «г», звук «гх» примерно. И когда прабабушка Арекназан учила Горгома-папу по букварю, тот придумывал свои обозначения. Твердое «р», говорил он, это взрослая рысь по рычанию, та, которая почти «г», – это змея ползучая, а мягкую «р» он не слышал и отказывался ее учить. Он учил мягкую «т», потому что она была похожа на стрекотание кузнечиков, но забывал про твердую – потому что ее неинтересно запоминать через «тандз» («груша» по-армянски). Промучившись несколько недель, прабабушка так и не добилась никакого результата и вернулась к работам в огороде, а Горгом вновь отправился на поле, где ловил бабочек, скармливал их лягушкам, тех скармливал ужам, а ужей потом давил как гнид и радовался, что его никто не трогает.

Так бы все и жили, но ближе к концу лета 1959 года в конюшню нагрянул Артур с командой своих борцов. Вооружившись пилами и топорами, они вырубили деревца, которые по просьбе Арекназан пару лет назад Гарегин-папи посадил в Тжырани-хуте, чтобы Геворг-хопарь, когда вырастет, построил из них новый родовой дом. Пока ребята Артура вырезали совсем молодые деревья, сам председатель спорта криком объяснял прабабушке, что эти деревья якобы нужны, чтобы построить боксерский центр в Вачагане, потому что он не такой урод, чтобы издеваться над церквями. Разумеется, это было еще одно издевательство над Гарегином-папи, потому что из тех стволов, которые рубили люди Артура, невозможно было построить, как говорит дядя, даже кукольный дом. Сати-тати говорит, что они гуляли неподалеку, когда увидели, что к конюшне подошли люди. Сначала они не разобрали, кто это, но Гарегин-папи заметил, что Артур сильно толкнул Арекназан, когда та попыталась остановить его. Увидев, что его мама упала после тычка, он со всех ног бросился бежать, накинулся на Артура, повалил его и, потеряв рассудок, долго бил по лицу, пока его не оттащили.

Артур захлебывался в собственной крови, но его откачал Илья Айпетич. После этого председателя спорта взяли под руки его борцы и потащили вниз к машинам. С ними рядом понесся московский хирург, успевший за мгновение до этого нагнать на деда, что тот поступил как ребенок. Пока Артура волокли, Гарегин-папи услышал, как тот проорал: «Имына! Дзер чытак, эт бози тсынунды имына!»[20]

От побоев Артур потерял в больнице сознание и провалялся так несколько дней. Илья Айпетич рассказывал потом Геворгу-хопарю, что все эти дни к Артуру в палату приходила его мама, которая попросила поставить его кровать в центр палаты. Она каждый день по двадцать часов ходила вокруг него, читая постоянно молитву: «Индз верцру, Аствац, иран токх»[21]. По всей видимости, Бог услышал маму Артура – через несколько дней председатель спорта пришел в себя, и Илья Айпетич ему тут же предложил бесплатно вставить стеклянный глаз. Это сильно отвлекло Артура от попыток докучать нашей семье, пока московский хирург занимался его операцией (все необходимое он заказывал по своим каналам в Москве).

В день выписки Артура из больницы в обе квартиры Гарегина-папи были брошены бутылки с горючей смесью. В квартире на первом этаже (Чаренца, 4, кв. 2) никого не было, а в другой (Чаренца, 2, кв. 4) в ту ночь остались Гарегин-папи и Илья Айпетич. Они потушили огонь, но на следующий день дед попал в больницу с ухудшением дыхания. По городу поползли слухи, что это Артур наказывает деда. И все связали этот поджог с переоборудованием церквей и стукачеством на картежников. Весь город признал, что деду это не должно сойти с рук, поэтому разговоры про поджог заканчивались фразой: «Ачкынела хьанел!»[22] На следующий день после этого происшествия Артур явился в больницу с требованием убрать стеклянный глаз – и сам же, захлебываясь от удовольствия, рассказывал, как люди в городе говорят: «Ачкынела хьанел!» Еще он отметил, что ему было приятно двумя глазами любоваться, как горит имущество его врага. И закончил тем, что второй глаз ему не нужен, иначе не за что мстить.

Поздней осенью 1959 года, когда Гарегина-папи, еще полубольного, Илья Айпетич выписал из больницы, от сердечного приступа умерла мама Артура – так, говорит дядя, Бог услышал и другую половину ее просьбы. Это, правда, никак не сказалось на мнении населения о деде: конечно, на него поглядывали косо и даже пару раз кто-то осмеливался плюнуть ему в спину, но страх того, что он все-таки председатель отдела культуры, которому подожгли дом, а он, несмотря на общую желтизну лица, выполняет порученные задания, несколько успокоил горожан и убедил их, что все это делается ради их же блага и во славу родины. И только члены семьи знали, что после поджога квартиры состояние здоровья Гарегина-папи было хуже некуда – бабушка делала ему витаминные инъекции, но на деда они не влияли никак; Илья Айпетич настаивал на осмотре в одной из московских клиник, но Гарегин-папи сказал, что в этом городе старается бывать только транзитом. Состояние здоровья деда, видимо, было настолько очевидно запечатлено на его лице, что даже Артур и прочие ненавистники перестали над ним издеваться. Новый год Гарегин-папи провел в горизонтальном положении: зимой ему стало совсем плохо. Зато медленно возвращалась к нормальной жизни Сати-тати – во многом благодаря снам, которые она видела: она их рассказывала деду, а тот их истолковывал.

К началу 1960 года Саркиса, который уже успел перевезти Титико из Грузии, сняли с поста председателя райкома. Официальная версия гласила, что он не справился с донесением до населения основных тезисов, принятых к семилетке, но неофициальная была правильнее: Саркис был любимчиком местных директрис заводов и фабрик, но они были настолько всесильны, что, разочаровавшись в его сексуальных возможностях, вернули старого председателя, товарища Сардаряна. Как вспоминает Геворг-хопарь, это был бодрый старичок маленького роста и ярый коммунист. Два года назад Сардарян как раз ушел на пенсию с поста председателя райкома, чтобы написать какую-то очень советскую книжку, но с творчеством не заладилось, поэтому он с радостью вернулся к работе. Тогда первый муж Назик рекомендовал Саркиса в службу железной дороги, куда тот вскоре и перешел.

Примерно тогда же Гарегин-папи уже переоборудовал церкви и собирался пойти в райком обсуждать договоренности, которых он достиг с Саркисом, но обсудить их пришлось уже с товарищем Сардаряном. Новый старый председатель райкома выслушал Гарегина-папи и сказал, что, даже если его не устраивает, что поручения государственной важности Гарегин и Саркис превратили в элементы для разрешения личных вопросов, он согласен исполнить все пункты, на которые Гарегин-папи условился с Саркисом, кроме одного – поездки в ФРГ. На препирания по этому поводу у деда не было сил. Товарищ Сардарян попросил Гарегина-папи предложить кандидатуру вместо себя. Недолго думая, дед порекомендовал своего подчиненного, которого сам вырастил и всему научил, – некоего Арцвика, который занимал должность директора кинотеатра «Сюник» (на этот пост Гарегин-папи и хотел перейти). Арцвик (это имя в переводе с армянского значит «орленок»; у него были дочка Пайтцар – «свет» – и сын Герасим (все звали его Муму), а его русская жена, как говорили, убежала от него в Москву) обрадовался такому повышению.

Дед приступил к работе в кинотеатре «Сюник», а к началу осени попросился в школу № 2 подменяющим учителем начальных классов. Так он думал облегчить поступление Горгома-папы, но и в 1960 году отец туда не пошел: прабабушка Арекназан решила, что для такого именитого рода, как наш, будет постыдным позором, что его представитель идет в школу без знания букв. На самом деле его день рождения 25 октября 1954 года, поэтому ему было тогда всего пять лет, но Гарегин-папи все равно расстроился, что сын оболтус. В то время не приветствовалось отдавать детей в школу раньше, чем им исполнится семь лет, но Гарегин-папи хотел, чтобы его дети уже выросли – торопился, жил с ощущением, что из-за состояния здоровья долго не протянет. Поэтому заменять приболевших учителей стало для Гарегина-папи еще одним развлечением плюс к уже существующему киновагону и показам исторических картин в Шикагохе.