На следующий день намереваемся отправиться на полдня удить камбалу, прогулочным катером, который отходит от пристани рядом с «Причалом Госмена»[22], но, как раз когда собираемся в море, начинается дождь. Капитан объявляет, что придется переждать в гавани, пока не пройдет гроза, потому что есть риск молнии. Томми с отцом начинают ссориться: Томми рвется домой и говорит, что вообще не хотел ехать в Монток и чего вообще он должен заниматься всякой херней, которая ему не сдалась, если он уже почти настолько взрослый, что можно и в армию. Отец отвечает, пока ты живешь под моей крышей, будешь делать, как я скажу. Не понимаю, зачем папа вообще заставил Томми ехать с нами в эти выходные, если тот не хотел. Все знают, что подростки – угрюмые занозы в заднице, и, если принуждать их делать то, чего они не хотят, они будут только ныть, беситься, дуться и портить вам жизнь, чем Томми и занимается с тех пор, как мы сюда приехали. Мы втроем сидим молча. Проклятие ирландского воспитания. Наконец я встаю и выхожу наружу смотреть на темные грозовые тучи, которые надвигаются с океана.

Снаружи вдоль рубки тянется скамейка от носа до кормы, и по левому, и по правому борту, что, если вы не в курсе, по-морскому значит от самого переда до самого зада корабля по обе стороны. Папа меня научил, когда я был маленький, и каждый раз на рыбалке устраивает мне экзамен, чтоб проверить, помню я или нет. Еще он обожает рассказывать, откуда взялось слово posh, хотя я сроду не слышал, чтобы кто-нибудь его употреблял, но, если интересно, это значит port out, по первым буквам – «p-о», то есть «левым бортом – туда» и starboard home, по первым буквам – «s-h», то есть «правым бортом – домой»[23]. Дошло? P-o-s-h[24]. Так катались богатые англичане в Америку и обратно. Если по дороге в Америку билет брать на левом борту, а по дороге назад в Англию на правом, тебе достаются самые красивые виды неба. После этого разъяснения папа обычно принимается рассказывать, как наша семья перемещалась из Ирландии и про то, что его прадеду по отцовской линии выбирать, на какой стороне корабля будет его каюта, не приходилось, поскольку они были голь перекатная и погибали из-за картофельного голода и их вместе с сотнями других бедных ирландских крестьян набили в трюмы «кораблей-гробов»[25] на двухмесячное плавание, где они вообще не видели никакого неба, ни красивого, ни какого другого.

Он обожает говорить о своей давней ирландской родне, и почему-то именно на рыбалке ему особенно хочется их вспоминать. Любимец у него его дед, которого все звали Большим.

– Это Большой привил мне любовь к морю. Научил рыбачить, моллюска собирать, краба. Он и плавать меня научил, – говорит папа. – Эх, жаль, что вам не познакомиться. Громадней человека в жизни не увидишь, плечи шириной с дверной проем, небось из-за плаванья, потому как приходил он на пляж, забирался в воду, пер поперек волн и дальше. Если б не белая матросская его шапочка, можно было б решить, что он утонул. А так, если присмотреться, на горизонте за мили было видно маленькую белую точку. Это и был Большой.

В общем, семья мы пляжная и рыбацкая благодаря Большому. У нас есть маленькая моторная лодка под названием «Море, не волнуйся». Кстати, это Томми придумал название, еще когда участвовал во всяком семейном – типа голосования, как назвать лодку. Лодочка пятнадцатифутовая, с мотором «Эвинруд» на пятьдесят пять лошадиных сил, и мы ходим на ней в пролив Рейнолдза ловить камбалу. Старик-то наш, конечно, камбалу удить обожает.

– Нашел хороший плав, заглушил мотор, закинул леску, достал дно, вскрыл пиво и жди.

Пока мы дрейфуем и ждем, папа потягивает пиво, а мы с Томми жуем бутерброды с арахисовой пастой и джемом; отец, само собой, рассказывает про Большого. Про то, каким бедным тот был, пока рос в Адской кухне, как его родители не умели ни читать, ни писать, а он все равно создал собственную транспортную фирму, и как оба его сына стали для него сплошным разочарованием, потому что превратились в алкашей и недоделанных гангстеров. Это так расстроило Большого, что он продал свое транспортное дело, лишь бы не оставлять его сыновьям, один из которых был отцом моего отца, и папа ненавидел его всю жизнь, и до чего же это паршиво – расти, ненавидя собственного отца, но еще того хуже, что мы с Томми не застали Большого, потому что он бы вас, ребятки, полюбил за то, что вы любите рыбалку, в точности как и он, но считайте, что вам повезло, и вы не застали своего деда, потому что он был никчемный паскуда и получил по заслугам.

Те дни на «Море, не волнуйся» – мои лучшие воспоминания о Томми, поскольку рыбалку он и правда любит, а потому на лодке ему было уж так хорошо, он и не вспоминал, как шпынять меня или огрызаться на папу. Байки про давних ирландцев ему тоже нравятся, но больше всего – про нашего деда, пьяного недогангстера-паскуды, которого отец терпеть не мог. До сухого закона, когда алкоголь еще был в законе, Большой возил уксус фирмы «Флейшманн»[26], но во времена запрещенного алкоголя подрабатывал, развозя выпивку для одного гангстера по имени Оуни Мэдден. Он был вроде как известным бандитом в те давние времена, но не настолько, чтобы про него сняли кино[27]. Короче, после отмены запрета прадед вернулся к обычной работе, а вот его сыновья, отец моего отца и отцов дядя, продолжили работать на банду Мэддена, «головорезами и подонками». Но ненавидел наш папа своего отца не за это.

– Все из-за того, что он был алкашом и каждый раз, нажравшись, нас с матерью бил. А нажирался он каждый день, – рассказывал он нам. – Я лежал в постели и слышал, как этот гаденыш ночью громыхает вверх по лестнице у нас в доме, и молился Иисусу со всей возможной скоростью, чтобы старик споткнулся и свернул себе шею. Но куда там. Потом я слышал, как он ковыряется ключами в двери, хотя мы всегда оставляли ее незапертой, потому что если вылезешь из постели и откроешь, тебя точно отлупят, и тогда я молился Пресвятой Богородице, чтобы он просто рухнул на диван и вырубился. Но и этого почти никогда не случалось. Он как давай бить и крушить все подряд: сначала, допустим, стакан, потом лампу, а потом мамину голову. Я бежал в спальню спасать ее и получал такой тумак в челюсть, от которого меня в стену швыряло.

У папы до сих пор кривые, сколотые зубы – прямой результат «ласкового касанья вашего дедушки».

Когда отец учился в старших классах, его отец был «наконец избавлен от страданий»: его застрелили возле таверны «Веха» на Одиннадцатой авеню. Мне это известно потому, что каждый год шестого июня мы идем в этот бар праздновать, что вроде нездоровая затея, но у папы иногда очень нездоровое чувство юмора. Бармена, который работал в ту ночь, зовут О’Д. Это сокращение от фамилии типа О’Дуайер, или О’Доннелл, или О’Донохью, и он до сих пор работает в «Вехе», пусть уже почти и не ходит от старости, «да меня только в сосновом ящике из-за стойки и вынесут, вот как есть».

У О’Д такой вот по-настоящему хриплый голос, будто он съел пивную бутылку и она ему раскурочила связки. Я однажды сказал это папе, а он рассмеялся и говорит в ответ, что не удивился бы, если бы О’Д и правда мог сожрать бутылку. Съевши свои «веховские» бургеры, мы провозглашаем тост за смерть моего деда и за День «Д»[28], который тоже приходится на шестое июня, а затем садимся у стойки, папа берет стакан ирландского виски, а О’Д рассказывает, как застрелили наповал моего деда. Начинает с того, что сам тоже его ненавидел. Они с папой перешучиваются насчет того, что его ненавидели все, потому что он был типичный подонок и паскуда, а таких никто не любит, и что он получил по заслугам, вот как есть.

– Пьяница, конченный игрок и человек, который бил жену, да еще и денег всем должен. В общем, можно себе представить, за что его обожали на всей авеню из конца в конец, – шутит отец.

В ночь на 6 июня 1955 года за деньгами пришел один шейлок, которому он был должен. Кстати, «шейлок» – это тип, который дает деньги в долг, когда банки отказывают, но, в отличие от банка, если ты не можешь расплатиться, тебе ломают ноги или пристреливают. Что, собственно, и случилось с моим дедом.

– Я стоял прямо здесь, за стойкой, а дед ваш и тот конкретный шейлок, имя которого я называть не буду, ругались вот тут, на том самом месте, где вы, ребята, сейчас сидите, – говорит О’Д. – Я знал, что дед ваш уже несколько месяцев водит этого ростовщика-акулу за нос, потому и понимал: разговор может повернуться исключительно мерзко. Поэтому я отправил их на улицу, чтоб договорили там. И вот тогда оно и случилось. Прямо на том тротуаре, за окном. Я и сейчас вижу это так, будто было вчера.

Описав, как у него на глазах пять пуль разорвали деду грудь и как кровь забрызгала окно бара, О’Д добавляет, что быстро выставил всех из заведения, запер дверь и вырубил свет.

– Не хотелось мне, чтобы свиньи решили, будто я что-то видел. И не нужны мне были их вопросы, потому что сами знаете, со свиньями у нас тут не разговаривают.

Он говорит это, хотя прекрасно знает, что мой отец легаш, и обращается прямо к нему. Но, наверное, все меняется, когда полицейский сидит перед тобой со своими сыновьями и поднимает тост за смерть собственного отца, которого продрало насквозь пятью пулями.

Как-то раз я спросил у папы, не стал ли он легавым, чтобы найти убийцу своего отца.

– Черта с два, – сказал он. – Твоя мама была беременна, а мне нужна была постоянная работа со всякими льготами.

Мы выходим на улицу и встаем над тем местом, где дед упал и кончился. Я всегда опускаюсь на колени и пытаюсь разглядеть, не осталось ли в трещинах тротуара запекшейся крови.

– Его кровь, может, и смыло, а вот память о нем, к сожалению, нет, – говорит отец, когда я ничего не нахожу.

– По-моему, это вроде даже клево, что дед был каким-то там крутым гангстером и его застрелили прямо вот тут. Подумать только. Он стоял прямо тут, на этом самом месте, – говорит Томми.

– Не было в нем ничего ни клевого, ни крутого. Он был просто тупым злым алкашом. Запомни это, – говорит отец.