Последние пару лет на Четвертое июля мы ездим в Монток, устраивать «отцовско-сыновние выходные». После двухсотлетия независимости папа наотрез отказывается оставаться дома на праздник, потому что каждый блядский идиот на нашей улице вываливается наружу со своими шутихами и петардами, и если я еще раз услышу взрыв М-80[14], то, Христом клянусь, собственноручно упеку этого сукина сына в тюрьму!

Ну и вот, мы сбегаем из нашего квартала и едем в Монток, это такой приморский городок на самом конце Лонг-Айленда. Мама с нами не ездит, потому что терпеть не может рыбалку и кемпинг, да и вообще иногда ей нужна передышка от нас, животных.

Как ни нравятся мне эти поездки в Монток, каждый раз я немного грущу, потому что знаю: вернусь домой, и друзья начнут рассказывать, какие безумства я пропустил, поскольку в нашем районе на Четвертое кто-нибудь обязательно вытворяет что-нибудь идиотское. Например, в прошлом году Фрэнки Макгиннесс запустил римскую свечу в гараж семьи Джордано и устроил пожар. Или два года назад Морэны с Капоне сцепились и начали пулять друг в друга через улицу ракетами-самоделками, прямо по домам. А три года назад пацану Салливанов оторвало несколько пальцев, когда он подпалил М-80. Это стало для папы последней каплей, и он с тех пор и стал увозить нас на Четвертое в Монток.

– Ни к чему нам торчать среди недоумков и балбесов, если можно этого избежать. – Я почти уверен, что он вдобавок боялся, что, если мы застрянем в городе, прямо в самой гуще недоумков и балбесов окажется братец Томми. – А в бейсбол с двумя пальцами особо не поиграешь, – сказал папа ему.

В Монтоке мы всегда останавливаемся в кемпинге «Здешние холмы», который, по сути, просто большая стоянка, зато прямо у самого пляжа. Каждой семье выделяют бетонный квадратик для трейлера, но, в отличие от всех остальных здешних семей, у нас трейлера нет. У нас только палатка.

– Чем ты недоволен? Разве не сам говорил, что хочешь пожить в палатке, как мальчишки Мёрфи у себя на подъездной дорожке? – напоминает мне папа.

Там он любит будить меня очень рано и брать с собой на прогулку, пока все остальные спят и пляж не заполонила всякая шушера. Обычно на таких прогулках мы болтаем и смеемся, но этим летом оба молчали. Может, перегрелись на солнце накануне, а может, сказалась долгая дорога или мы просто не выспались, потому что допоздна смотрели фейерверк, но, по-моему, дело было не в этом. Сдается мне, мы оба думали о маме и о том, почему она все время такая грустная. Но, конечно, об этом мы не говорили, просто шли молча, смотрели, как разбиваются о берег волны, а чайки клюют мусор, брошенный на пляже.

Накануне вечером, после того, как поставили палатки, мы вынесли на пляж стулья и одеяла, развели костер, нажарили сосисок, подпалили маршмеллоу и стали смотреть салют. В Монтоке на Четвертое июля устраивают большой праздник и запускают фейерверки с баржи в океане, это невероятно. Это всякий раз чуть ли не самая любимая ночь за все лето. Когда городской салют заканчивается, люди на пляже начинают запускать свои фейерверки, которые сравнения не выдерживают. Не понимаю, чего б не оставить их на завтра, потому что после большого представления они кажутся такими мелкими и невзрачными.

Вы, наверное, уже догадались, что папа не выносит тех, кто запускает свои фейерверки, поскольку именно из-за них мы каждое Четвертое и уезжаем из дому. Еще он терпеть не может, когда не убирают за собой, а если пройтись по пляжу утром после праздника, весь песок усыпан использованными римскими свечами, петардами и самоделками. Поэтому, пока мы гуляем, папа решает, что нужно собрать весь мусор, какой сможем уволочь, и оттащить его к металлическим мусорным бакам у дюн. Еще довольно рано, мусоровозы на пляж не приезжали, а потому все урны набиты под завязку и из них все вываливается, в основном – пустые бутылки из-под пива и коробки от пиццы. Папу такое просто выводит из себя: люди оставляют на пляже использованные фейерверки, швыряют банки и коробки прямо на песок, хотя отчетливо видно, что урна битком, и можно без всякого труда дойти до больших баков в углу парковки, рядом с туалетами.

– Неужели они и правда такие ленивые? Уж так трудно протащить свое дерьмо еще пятьдесят футов до баков? – спрашивает он.

Я киваю, потому что нет у меня настроения выслушивать очередную мораль про лень, это любимый предмет отцова гундежа. Всякий раз, когда приношу плохую оценку, или не суечусь на баскетбольной площадке, или не складываю грязные носки в бельевую корзину, или оставляю свои грязные тарелки на столе, он мне заряжает одно и то же.

– Хочешь знать тайный ингредиент в рецепте прорухи? Лень. И у тебя ее мешками грузи, пацан! – Вот поэтому я держу рот на замке и подбираю римские свечи.

Ему ясно, что у меня что-то на уме, и эдак смотрит на меня. И мне ясно, что этот взгляд значит – он значит: «Ты чего такой кислый?»

Я и говорю:

– Что?

– Что там тебя ест? – спрашивает он.

И я знаю, почему он спрашивает. Потому что я молчу, а если я молчу, он знает, что у меня, значит, что-то на уме, поскольку обычно язык у меня как помело. Но очень боюсь сказать ему, о чем думаю, а потому опять вру и говорю, что устал. Он кивает, и мы идем дальше, но он, кажется, знает, о чем я хочу поговорить.

Я хочу поговорить о маме. Хочу спросить у него, почему они не смеются вместе, как бывало раньше, и почему она с виду все время такая грустная, и как так получилось, что они больше не танцуют в кухне под Фрэнка Синатру, и как было бы весело, если б она в этой поездке была с нами. Но такое у папы не спросишь.

Видали б вы их свадебный альбом – ни за что бы не подумали, что они вообще способны ссориться или даже перестать танцевать, такие они там милые несуразные дети, и, судя по широченным улыбкам на всех фотографиях, вместе они быть обожали.

И он опять у меня спрашивает:

– Точно все в порядке?

И я опять киваю и варежку не разеваю и подбираю еще несколько жестянок от «Райнголда»[15] и несу их к мусорным бакам на парковке.

* * *

В тот же день после обеда мы с Томми отправляемся к Старому Монтокскому шоссе, чтоб на попутке доехать до городка. Собственно, ловить машину Томми предоставляет мне, поскольку я мелкий пацан, и меня подберут охотнее. Сам же он прячется в камышах у обочины. Не знаю, что собирается делать, если остановится какая-нибудь старушка на двухместном автомобильчике, но тормозит дядька на пикапе и машет мне, чтобы я полезал в кузов. Похоже, не возражает, когда Томми запрыгивает следом за мной. В городке Томми сразу смывается добывать пиво, а я какое-то время просто слоняюсь просто так, потому что делать особо нечего. Стоит жаркий летний день, воздух липкий, и все либо на пляже, либо торчат у бассейнов возле мотельчиков вдоль главной улицы. Я поэтому иду в «Деревню пиццы», беру кусок и газировку «Виноградная Уэлча», она мне нравится больше, чем даже «Доктор Перец»[16], и сажусь обедать на скамейке у входа.

Через дорогу от пиццерии есть грошовая сувенирная лавка, куда мы каждое лето заходим купить маме подарок. Мы дарили ей полотенца из Монтока, снежные шары, пепельницы, крошечные маяки, игрушечных акул и кружку с надписью «Монток, конец», потому что Монток – самый последний город на самом конце Лонг-Айленда. В прошлом году мы купили ей футболку с надписью «У меня в кедах песок из Монтока». Пусть она сюда никогда не ездит, ту футболку обожает и всегда надевает по субботам, когда прибирается в доме и слушает Фрэнка.

И вот я сижу, ем пиццу, и она вообще-то довольно вкусная, хоть папа и говорит, что восточнее Куинз-Уиллидж приличную пиццу не найдешь, как вдруг женщина рядом со мной роняет на тротуар сигарету. Незажженная, видно выпала из пачки, ну я поднимаю и протягиваю ей, но она говорит:

– Спасибо, милый, оставь себе.

Ну я и оставляю.

Захожу обратно в пиццерию скинуть в мусорку свою тарелку и банку из-под газировки, потому как я, в отличие от «той шпаны, что загадила весь пляж прошлой ночью», не ленивый, цапаю со стойки бесплатную книжечку спичек, потому что уже решил: ту сигарету, что дала мне женщина, я выкурю. Кое-кто из моих друзей уже пробовал курить, а некоторые в моем классе, особенно девчонки из Куинза, курят постоянно, но я всегда боялся попробовать, хотя мама и брат курят, а папа – и сигары, и я в любой момент бы мог стащить окурок, потому что меня все время посылают в кондитерскую к Оползню за мамиными «Настоящими синими» и папиными «Те-Амо Отдых»[17]. Но почему-то именно сегодня я решил, что пора.

Иду к большому озеру в начале Мейн-стрит, чтобы выкурить свою первую сигарету, и думаю, что нашел идеальное место, где меня никто не увидит, но тут замечаю старика с внуками, они кормят уток, и мне не хочется выглядеть каким-то поганцем с сигаретой перед этими милыми малышами, которые кормят уток, и потому я иду себе дальше. Всякий раз, когда мне кажется, что место подходящее, обязательно появляется кто-нибудь. Монток – городок курортный, людей полно: кто на пляж, кто на велосипеде катается, кто бегает трусцой, пойди найди укромный уголок. Не знаю, чего такой сыр-бор, но мне хочется быть одному.

Наконец, уже по дороге к «Здешним холмам», нахожу место среди скал. Там в стороне от Старого Монтокского шоссе полно мелких тропок, они прорезают кусты морской сливы, и есть такие участки, где кусты вырастают так высоко, что идешь будто по зеленому тоннелю, и он выводит прямо к краю утеса с видом на океан. Надо признать, место для первой сигареты что надо. Оглядываюсь по сторонам, вокруг никого, горизонт чист – ну вы поняли, – зажигаю сигарету и делаю первую затяжку.

Я знал, что мне не понравится, потому что не сосчитаешь сколько раз оказывался я в машине с мамой холодным зимним днем, и она курила, а все окна закрыты, потому что снаружи дубак, и я смерть как мечтал высунуть голову за свежим воздухом. Или и того хуже – когда папаша дружка моего Джимми вез нас домой из школы, а дождь лил стеной. Отец Джимми – не из тех, кто занимается с сыном чем бы то ни было, и не из тех, кто возит Джимми и друзей его куда бы то ни было, но, видимо, в тот день сделал исключение, поскольку погода будь здоров какая паршивая. Из тех грозовых ливней, когда ветер такой сильный, что просто знаешь наверняка: нескольких кленов не досчитаешься, а назавтра будешь кататься по округе и смотреть, где именно те деревья повалило, и надеяться, что какое-нибудь рухнуло на чей-нибудь дом или на машину. Короче, отец Джимми курит, как паровоз, и бычки тушит о торпеду в машине, и от сигаретных ожогов весь пластик поплавился. А затем, вместо того чтобы положить бычок в пепельницу, он просто бросает его на торпеду, а там уже и так сотни окурков. Думаю, вы представляете, что́ мой папа сказал бы, если б такое увидел.

Из-за всех этих старых окурков на приборной панели у отца Джимми в машине воняло хуже не бывает, даже летом с открытыми окнами. А теперь представьте себе этот духан в дождливый день, когда окна не откроешь, и добавьте к этому, что отец Джимми курит одну от другой, и получите самую густую табачную вонищу из всех, какие в жизни своей вдыхали. Чтобы было понятно, насколько дело плохо: в тот день на мне была моя зимняя шапка «Гигантов»[18], и с тех пор запах из нее так и не выветрился. Она воняла той поездкой всю зиму, даже после того как мама постирала ее больше пяти раз.

Я все это рассказываю потому, что, казалось бы, после такой поездки и после того, как запах бычков папаши Джимми, наверное, до сих пор у меня на шапке, я б ни за что не стал пробовать курить. Но я попробовал.

И вот закуриваю я свою первую сигарету и принимаю все позы крутого пацана, какие видел у брата. Держу сигарету так, как держат крутые парни на углу, закрывая в ладони. Пытаюсь свесить изо рта, как у Кита Ричардза[19], но дым через пару секунд выедает мне глаза. Потом изображаю, будто ору на какого-то типа и тычу в этого воображаемого чувака сигаретой, зажатой между большим и указательным пальцем. Наконец, наигравшись, сделал несколько затяжек. Отвратительно, потому что, если еще не пробовал курить, следует знать, что это ужасно дерет горло. В конце концов затушил я окурок о камень и щелчком отправил его с обрыва вниз. Щелчок у меня вышел, признаюсь, клевый, прямо как у того крутого парня в фильме «Уйти в отрыв»[20], когда он со злости швыряет сигарету со скал в водохранилище, после того как богатенький студент обставил его в заплыве. После своего броска со скал я отправляюсь обратно к кемпингу.

Пешком далековато, поэтому я снова ловлю попутку, и меня подбирает парень с длинными волосами и его девушка. Я залезаю на заднее сиденье, они спрашивают, сколько мне лет.

– В конце лета будет тринадцать, – говорю. – А вам сколько, ребята? – спрашиваю.

Она говорит:

– Мне девятнадцать, а ему двадцать.

Как раз столько было моим родителям, когда они поженились, но эти двое кажутся такими молодыми. Не похожи на людей, которые способны жениться и заводить детей. У него глаза стеклянные и на вид красные, а у нее красивые зеленые, ну очень зеленые, такие, что невозможно отвести взгляд. А еще она говорит очень медленно, когда не хихикает. А хихикают они оба то и дело. Она снова хихикает, когда он достает зажим для косяка и спрашивает, не хочу ли я улететь. Нет, говорю. Он говорит, клево. Она опять хихикает. Они переглядываются и снова смеются и выглядят счастливыми. В тот миг они напоминают мне фотографии из свадебного альбома моих родителей. Молодые смешные дети с огромными улыбками на лицах. Может, эти двое и вправду могли бы пожениться и завести детей.

Я уже примерно в миле от «Здешних холмов», и тут длинноволосый и его зеленоглазая решают остановиться у обочины, потому что он хочет показать мне дом, где живет писатель Э. Б. Уайт. Я слышал про Э. Б. Уайта, потому что он написал «Паутину Шарлотты», а про нее слышали все, даже если не читали в школе, потому что по ней сняли фильм. И правда, прямо там, на Старом Монтокском шоссе, стоит почтовый ящик с надписью «Э. Б. Уайт». Длинноволосый говорит, что мне бы почитать и другое его всякое, хотя я и про то, что читал «Паутину Шарлотты», даже не заикался.

Волосатик говорит:

– Он написал одну книжку, называется «Вот Нью-Йорк»[21], и, когда я ее прочел, мне захотелось переехать сюда. А потом я встретил эту лонг-айлендскую красавицу и теперь остаюсь тут навсегда.

Зеленоглазка снова хихикает и целует его. Это был не быстрый чмок, а настоящий поцелуй с языком. Было странно сидеть рядом и смотреть, как они обслюнявливают друг дружку. Она глаз не закрывала, и, конечно, я на нее смотрел, и она заметила, что я смотрю, – и мне подмигнула. Когда они закончили целоваться, Волосатик сказал, что он из Калифорнии и, когда приехал в Нью-Йорк, не знал, что на Лонг-Айленде можно заниматься серфингом. Он думал, что Нью-Йорк – это просто Большое Яблоко. Он так его и называет, город, – Большое Яблоко. Я про себя думаю: папа этого чудилу на дух бы не вынес. «Чудилами» папа называет парней с дурацким выговором, не из Нью-Йорка, которые говорят всякую слащавую чепуху вроде «Большого Яблока». В общем, Волосатик теперь обожает Нью-Йорк и никогда не вернется в Калифорнию, потому что у него есть его зеленоглазая девушка и он нашел тут неожиданно клевые волны. Зеленоглазке это ужасно нравится, и они снова начинают целоваться, но теперь уже не так слюняво, а более романтично, и глаза у нее закрыты, а я думаю только о том, что хочу вылезти из их машины и пройти остаток пути пешком, потому что, похоже, целоваться они не перестанут никогда, я из-за них опоздаю к ужину, и мне влетит. В конце концов я выпрыгиваю из машины и иду, а они даже не замечают. Уже когда я дохожу до ворот кемпинга, они проезжают мимо и сигналят. Зеленоглазка посылает мне воздушный поцелуй, а Волосатик кричит:

– Запомни: «Вот Нью-Йорк»!