К слову об алкашах – на следующий день после того, как мы вернулись из Монтока домой, мама с Томми крепко поссорились, потому что он заявился домой бухой в дым. Мама никогда не матерится, если не считать тех двух раз, когда мой брат приходил домой пьяным и она его на том ловила. Пьяным он приходил много раз, но ловила она его всего трижды. Материнское сердце вдребезги, что называется. Вы бы ее слышали. Она взбесилась и расстроилась одновременно. Я уже решил, что никогда не буду пить, потому что ни за что не хочу видеть маму разъяренной настолько, что она бы обзывала меня блядским срамом и рыдала так страшно, что едва могла дышать.

А еще на прошлой неделе она застукала его, когда он курил траву. Он сидел на крыше за своим окном, чтоб она не унюхала дым, если пройдет мимо его двери, но он уж такой дубина, что не учел, что она унюхает, если будет возиться на заднем дворе в саду, – а именно так и случилось.

В общем-то я уверен, что Томми и его дружки превращаются в укурков. В феврале они все съездили в «Нассо Колизей» на концерт «Пинк Флойд»[29], и с тех пор Томми только и делает, что запирается у себя в комнате, слушает «Стену» и улетает. Делает он это, правда, только если родителей нет дома, за исключением того раза на прошлой неделе, когда мама его накрыла.

Когда вчера ночью Томми ввалился в дверь, мама уже ждала его. Он едва держался на ногах, а она едва держала себя в руках. То есть она прямо-таки слетела с катушек: верещала, визжала и разок его ударила даже. Тогда я и проснулся.

– Я не дам тебе стать алкашом! – орала она на Томми. – Я видела, как это разрушает жизни. Люди становятся злыми, дерутся, садятся пьяными за руль, погибают. Ничем хорошим это не кончается. Прошу тебя, Томми, я тебя умоляю.

Я тихо прокрался вниз и смотрел на них сверху, с лестницы. Томми ее даже не слушал. Он просто засмеялся, плюхнулся на диван и заснул.

Когда Томми в первый раз пришел домой пьяный, папа запихнул нас обоих в машину и повез в Бауэри[30], показывать босяков и синяков. Он сказал, что нам полезно увидеть, что́ бывает с людьми, когда выпивка берет верх. Но я так и не смог представить, в чем эти жалкие, вонючие, грязные типы с Бауэри вообще способны были преуспевать. Может, в детстве им давался спорт или они умели рисовать, или играли на пианино, а теперь все казались попросту растерянными и одинокими. Помню, как мы шли по широченному тротуару Бауэри, а бродяги спали днем прямо на бровке, или шатались, разговаривая сами с собой, или даже мочились себе в штаны. А один, только представьте, навалил кучу, опершись о припаркованную машину, среди бела дня, прямо у нас на глазах. Все это было довольно грустно – и для нас, и для них.

Папа надеялся, что вид старых пьяниц отпугнет Томми от выпивки, но, сколько б родители его ни наказывали и ни пугали, все вроде как без толку. И дело не только в алкоголе – вообще во всем. Томми, кажется, чуть ли не еженедельно вляпывается во что-нибудь новенькое.

В прошлом году на рождественских каникулах папа даже запер нас с Томми в тюремной камере в своем участке, чтобы проучить за воровство. И вот еще что: почему в эти воспитательные мероприятия всегда вписывают и меня, даже если я ничего не натворил? В общем, в тот день в камере не было ни убийц, ни душегубов, только пара шмар, а это, чтоб вы знали, такие дамы, которые почти ничего не носят, даже зимой. Мы таких видели сколько-то и на Бауэри, но те были куда страшнее, чем девчонки, которые сидели с нами в камере. Не знаю, за что их арестовали, но они совсем не были ни злые, ни страшные. Наоборот, очень смешные. И милые. Одна даже показала Томми сиси. Так что, по-моему, воздействие получилось совсем не то, на какое рассчитывал папа.

Понимаете, Томми тогда попался на краже журнала «Пентхаус» в лавке всякой всячины у Оползня. Хозяина этой лавки мы зовем Оползнем, потому что он туповатый или по крайней мере кажется таким, раз именно у него воруют чаще всего. У Оползня тонкие руки, тонкие ноги и огромный пузан, и шутка в том, что шарики и ролики у него из головы все снесло в брюхо – оползнем. В общем, Томми и его придурковатые друзья решили стащить порножурнал и придумали, как им казалось, гениальный план. Они вложили «Пентхаус» в газету «Дейли Ньюз», купили ее и решили, что все сошло с рук, но Томми, оказавшись, как обычно, дубиной, оставил неприличный журнальчик у отца на верстаке в подвале. Наверное, полистывает его там, когда тырит пиво из нашего подвального холодильника. Когда папа нашел журнал, он спросил, откуда он взялся. Томми, конечно, соврал, что нашел его на помойке, но даже я знаю, что «Пентхаус» на помойку не выбрасывают, потому что его еще труднее достать, чем «Плейбой», там показывают гораздо больше.

Правду папа вскрыл довольно быстро. Во-первых, он покупает сигары именно у Оползня и постоянно в той лавке бывает. А во-вторых, оказывается, Оползень не такой уж тупой, как все считают, потому что он видел, как Томми с дружками запрятали журнал в газету, и решил не ловить их за руку сразу, а рассказать папе, когда он в следующий раз придет купить сигары. Что и сделал. Так мы и оказались в камере со шмарами.

– Парадокс, ну? – сказал Томми. – Мое наказание за кражу журнальчика с голыми тетками – глянуть на настоящих вживую. – Я засмеялся, хотя не знал, что значит «парадокс». Потом он назвал папу муднем. Тут я уже не смеялся.

* * *

Я знаю, что не хочу быть таким, как Томми, – и знаю, что не хочу быть алкашом. Но этим летом я в растерянности от самой этой темы: раз это так плохо, почему всем так нравится? Папа обожает пиво, реклама по телевизору показывает, что это весело, родители моих друзей пьют, а подростки только и говорят, что про то, как «накидаться», и «ужраться», и «в хлам надраться», и все это тоже кажется довольно заманчивым. А если вспомнить моих дедов, становится еще непонятнее. Прадед со стороны отца, Большой, дал обет трезвости и стал Пионером, на дух не выносил моего деда за алкоголизм и продал свою транспортную фирму другу, вместо того чтобы оставить ее этому никчемному алкашу. А дед со стороны мамы, Дед Максуини, тоже был пьяницей, но не злобным, как говорит папа.

– Дед был счастливым пьяницей, а не злобным, – говорит он. – Злобный бьет детей и жену. Как мой отец, который из каждого боя с моей матерью выходил непобедимым. А веселый просто поет да пляшет. Правда, иногда падает с лестницы.

Помимо того, что Дед Максуини был счастливым пьяницей, был он и запойным: сколько-то времени не пьет, а потом как начнет, так исчезает, иногда и на целые недели, все это время не просыхая. Мама и ее братья, Майк и Марк, любят рассказывать историю про получку Деда и его фокус с исчезновением. Когда мама была маленькая, Дед получал, что ему причиталось, и брал ее с собой в метро, из Бронкса в Эмигрантский сберегательный банк[31] на Сорок второй улице, где обналичивал чек. Потом они отправлялись на Третью авеню и заходили в каждый ирландский бар подряд, Дед там выпивал стакан пива, болтал с друзьями, пел песню, а маму усаживал прямо на стойку, чтоб дожидалась. Они перебирались из бара в бар, обходя все его любимые «пивняки», пока не оказывались на Восемьдесят шестой улице.

Там он отдавал ей половину оставшихся денег и говорил:

– Отнеси домой, присмотри за своими братьями, а я вернусь через пару дней, вот как есть.

Мама взбиралась по лестнице на станцию Восемьдесят шестой улицы, садилась на «эльку»[32] Третьей авеню и ехала одна обратно в Бронкс. В вагоне устраивалась у окна и заглядывала в чужие квартиры вдоль улицы. Смотрела, как семьи за ужином смеются и перешучиваются, как молодые родители укладывают детей спать, читают сказки на ночь, как отцы подбрасывают и ловят своих сыночков, а матери танцуют с дочурками. Говорила, что мечтала о такой вот жизни, как у них за окнами, но больше всего мечтала, чтобы Дед в тот вечер вернулся домой. Но знала, что он не вернется.

Иногда он пропадал на несколько недель, и маме с братьями приходилось справляться самостоятельно, как-то добывать еду, одеваться и ходить в школу Святой Анжелы без помощи взрослых, потому что, если бы кто-нибудь узнал, что отца нет дома, их бы отправили в приют где-то на севере штата. Дело вот в чем: после смерти матери мама с братьями жили в приюте Святого Иосифа, хотя отец был жив, потому что умерла она сразу после рождения их младшего брата Кевина, и, наверное, Деду Максуини оказалось не под силу одному растить троих маленьких детей и новорожденного, тем более что Дед всего за несколько лет до этого приехал из Ирландии и у него тут не было ни родни, ни помощи. Поэтому Кевина он отдал на усыновление, а маму, Майка и Марка устроил в приют.

Мама говорит:

– Он так поступил не потому, что не любил нас, а потому, что ему нужно было вернуться в Ирландию и найти новую жену, которая помогла бы ему растить детей.

Его не было несколько лет, но жену он так и не нашел, вернулся в Бронкс и детей из приюта забрал. Пару лет пытался растить их один, но оказалось слишком тяжело.

– Любому мужику тяжело, а уж тем более падди-с-корабля[33], да без образования, да с любовью к выпивке, – говорит папа.

Маму, Майка и Марка снова отправили в приют, а Дед опять поехал в Ирландию искать жену. Тогда в Ирландию не летали, добраться можно было только кораблем, а потому, когда Дед уплыл, дети понятия не имели, сколько его не увидят.

– К счастью для нас, в этот заплыв на «старую сторонушку» жену он себе все-таки нашел. Мою мачеху Гиллиган, у которой за несколько лет до того умер муж, с отцом они знакомы были еще малявками, хорошо подходили друг дружке. Не слишком романтично, но у кого на белом свете вообще есть время на романтику, – рассказывала мама.

Когда Дед и его новая жена Мэри Гиллиган вернулись в Америку, они забрали троих детей из приюта и переехали обратно в Бронкс, в квартиру недалеко от Гранд-Конкорса, где Гиллиган живет до сих пор. Ей в лицо я так не говорю, я зову ее Бабулей, а вот папа называет ее Гиллиган – по девичьей фамилии. Ему это кажется смешным из-за сериала «Остров Гиллигана», и ей, должно быть, тоже, потому что иногда она зовет Деда Шкипером, и тогда мы все начинаем напевать: «В трехчасовой вояж»[34], – что с их ирландским выговором звучит довольно-таки смешно.

Можете представить, до чего тяжелое было у мамы детство, поэтому всякий раз, когда мы с Томми начинаем ныть, как нам нелегко – например, косить газон, делать уроки или чистить тротуар после снегопада, – она говорит:

– Такая ли уж у вас трудная жизнь? Может, мы с отцом отвезем вас в приют? Да вы и минуты там не протянете. А теперь марш работать, а не то сейчас же сядем в машину и двинем на север.

И все же, пусть отец у нее был пьяницей и дважды отправлял ее с братьями в приют, когда уезжал искать себе жену, мама любила его больше всех на свете, и, если она, бывает, киснет уже совсем напрочь и хочется ее развеселить, достаточно попросить ее рассказать какую-нибудь байку про Деда Максуини, и она тут же примется вспоминать их поездки на Манхэттен с его получкой, его песни, пляски и как он со своими друзьями, такими же падди-с-корабля, опрокидывал мебель в гостиной, или его полоумного пса по кличке Князь, как он ходил с ним по барам и как эта чокнутая дворняжка высиживала снаружи, дожидаясь, пока Дед выйдет, и до чего стыдно было маме, поскольку это значило, что всему району известно: ее отец торчит в пабе посреди дня, а бывало и того хуже – прямо спозаранку. Она хохочет над этими байками и вообще над любыми байками о его выходках по пьяни, но все равно не желает, чтобы Томми пил, потому что, хоть теперь байки про Деда и кажутся смешными, она по-прежнему хотела бы, чтоб ей не довелось забирать деньги на Восемьдесят шестой улице и ехать без него домой на поезде, заглядывая в окна домов на Третьей авеню, где были счастливые семьи, и делать вид, будто ее отец дома, когда его там нет.