Через несколько дней мне возвращают стихотворение про Иисуса с оценкой «А с плюсом». Я так и сел, потому что такие оценки мне перепадают нечасто. Но тут училка говорит, что после уроков мне предстоит зайти к Бычихе. Так мы называем нашу директрису, сестру Питер Маргрет. Мне делается по-настоящему страшно: вдруг сравнивать Иисуса с деревом – грех? Кто его знает. И вот сижу я в кабинете у Бычихи и, конечно, слежу за ней пристально, потому что жду оплеухи: а зачем еще вызывают к директору? Но та вдруг улыбается. Бычиха – и улыбается. Вряд ли я когда-нибудь видел ее зубы, хоть до этого случая, хоть после, и, как и все остальное в ней, вид у них зловещий – они желтые и кривые. Но дальше прямо-таки хлеще. После улыбки она заявляет, что мной гордится. Что и не подозревала, какой я, оказывается, вдумчивый и созвучный Иисусу и его посланию – что бы это ни значило. А потом она добивает меня окончательно:

– В этом году я бы хотела отправить твое стихотворение на Поэтический конкурс Католических дочерей Америки[10], если не возражаешь.

Если я не возражаю? «Черт бы драл, я очень даже возражаю», – вот что мне хочется сказать, но монахине, да еще и Бычихе, такого не скажешь, поэтому я просто пожимаю плечами и бормочу что-то дурацкое типа:

– Ну да, конечно, ладно, наверное.

Тут-то вся эта история и становится дикой. Бычиха отправляет стихотворение, и оно выигрывает конкурс, и нам с родителями надо идти на церемонию награждения в зал ордена «Рыцари Колумба»[11]. Час от часу не легче: мне за это вручают кубок. Кубок за стихотворение! Где такое слыхано? Он в два раза больше любого из моих кубков за бейсбол и баскетбол, и, когда я ставлю его на полку, все остальные награды выглядят такими крошечными и жалкими, что я прячу его в чулан, пока мама его не находит и не водружает эту махину в гостиной на книжный шкаф, чтобы все вокруг и их мамаши могли на него любоваться. Когда к нам на выходные приезжает Городская Бабуля, так мы зовем мать моего отца, ту самую, которая умеет всыпать на орехи, – а приезжает Бабуля каждые пару месяцев, – она видит кубок и начинает гордиться так, что заливается без умолку о том, какой это верный знак: мне прямая дорога в священники.

– Через мой труп, – говорит отец. – Этот парень станет каким-нибудь писателем.

Чтоб вы понимали: делиться этим стихотворением я не собираюсь, даже если оно не такое уж плохое. Не то чтобы так уж мечталось вам его прочитать, но я переживать это унижение по-новой не хочу. Поймите, писать стихи и читать стихи – верный способ получить по башке, уже достаточно того, что мое стихотворение напечатали в церковной брошюре, и ребята из школы начали его читать, потому что, когда на мессе помираешь со скуки, читаешь все подряд, лишь бы время шло, а значит, почти все его и прочитали, потому что в церкви читать больше нечего, кроме этой брошюры. Вы даже представить себе не можете, какого говна я нахлебался. В тот первый понедельник в школе несколько ребят, в основном восьмиклассники, решили, что раз я выиграл поэтический конкурс, значит, я какой-то подлиза, а стало быть, заслуживаю подзатыльника и, чтоб уж наверняка, «синь-сиську» – это когда хватают за сосок и выкручивают. А училка, заметив, что тебя бьют, толкают или «сиськают», просто считает, что вы подрались, и отправляет к Бычихе тебя. А как я уже говорил, если тебя отправили к Бычихе, готовься получить по мозгам, даже если ты только что выиграл конкурс Католических дочерей Америк.

К счастью, большинство пацанов, когда придумывает обидные прозвища, умом не блещет. После публикации стихотворения меня называли и Шекспидором, и Уолтом Елдменом, но ничего не прилипло. Если же прилипнет какое-нибудь дурацкое имя, оно может остаться на всю жизнь, как у моего друга Билли «Шестка» Рейнза. В третьем классе у нас было какое-то идиотское задание, очередные стихи, и учительница спросила, знаем ли мы какие-нибудь. Билли поднял руку и сказал:

– Я сверчок, скок-поскок на шесток.

Мне это таким уж корявым не показалось, особенно для третьеклассника, но весь класс заржал, и с тех пор Билли зовут Шестком Рейнзом. Раньше он из-за этого ревел, а теперь вроде смирился. А что ему остается, так?

Короче, мне везет. После своего дурацкого стишка никакой пожизненной кличкой я не обзавелся. Зато огреб себе отбитые ноги, одну «синь-сиську» и бабулю, которая уже записала меня в священники.