Живет тут один старый дядька у нас в квартале, мистер Форд, и у него есть «Шеви-Корвет» 1957 года. И это, черт бы его драл, кабриолет!

Мистер Форд – забавный старый хрыч, он, бывает, зовет меня и моих друзей к себе в гараж, когда возится с «ветом». И всякий раз, когда зовет, дружок мой Джерри вечно спрашивает одно и то же.

– Как так вышло, что вы купили «шеви», когда фамилия у вас Форд?

Ну то есть буквально каждый раз, как ни зайдем, Джерри задает один и тот же дурацкий вопрос. И это он не пытается быть смешным или умничать, он просто не очень-то соображает.

– Сынок, если б компания «Моторы Форда» выпускала «Корветы», я б завел себе «Форд», – всегда отвечает мистер Форд.

Не знаю, чего он вообще утруждается даже отвечать Джерри. Я б сказал ему, чтоб он бросил задавать при каждой встрече один и тот же дурацкий вопрос, но мистер Форд, наверное, любезней моего.

Старик Форд – настоящий Мистер На-все-руки, и ему нравится показывать нам двигатель «вета», который он выкрасил в красный и белый, в тон красно-белым сиденьям и красно-белой торпеде и всем датчикам на ней. Говорит, двигатель автомобиля необходимо содержать в такой чистоте, чтоб с него можно было обедать. Любит он давать вот такие поученьица.

Говорит нам:

– Важно, чтоб инструмент был какой надо, однако еще важней применять его правильно.

Когда он принимается разводить советы и вообще всякую тягомотину вроде этого, мы говорим, что нам пора домой ужинать. Но старперы, они обычно этим и заняты, так? Дают затасканные советы, просишь ты их или нет.

На прошлой неделе мы околачивались у его дорожки, а он тогда только-только закончил с новым проектом, с которым возился. Взял мотор от старой газонокосилки и как-то ухитрился присобачить его к своему диковинному древнему велосипеду. Велик тот чуть ли не со времен Второй мировой войны, а может и с Депрессии, поскольку таких допотопных великов и не увидишь сроду, разве что в каких-нибудь старых фильмах типа «Мясника Кэссиди и Парняги из Сандэнса». Помните ту сцену, где у одного парня девчонка сидит на руле, и за ними гонится бык, и играет песня «Каплет на голову мне дождь»?[7] Вот такой был тот велик.

Короче, вешает, значит, старик Форд этот мотор на свой чокнутый велик, педали больше крутить не надо. Достаточно дернуть за шнур на том моторе от газонокосилки, и погнал велик, что хорошо, поскольку на велике он катается по всей округе, иногда вплоть до Рокауэй-Бич, а это от нашего района прилично. Мне это известно только потому, что у моей прабабки-шведки летний домик в Рокауэе, и, когда я бываю у нее в гостях, вижу, как мистер Форд разъезжает по променаду. Мы с друзьями гоняли на великах до Рокауэя, и это нехило, поэтому, прикидываю я, если ты старик вроде мистера Форда, у тебя хренов сердечный приступ случится, если попробуешь туда добраться без вот такого моторчика на своем велике. Мистеру Форду, скажу я вам, лет под восемьдесят, а может и все девяносто. И тощий. Через старческую кожу все насквозь видать. Она тонкая, как вощеная бумага, в какую сэндвичи заворачивают в кулинарии, через нее прожилки видно, и смотреть на это ух мерзко, когда мистер Форд рубашку летом стаскивает. Не понимаю, чего старики так. Должен быть такой закон, что после сорока или типа того рубашку на публике снимать нельзя.

Мама шутит, что у мистера Форда, должно быть, имеется девушка, с которой он там на променаде встречается, потому что иначе зачем ему так напрягаться. Но, по-моему, не может быть, чтоб у такого старика, вроде Форда, была девушка. А если есть, это ужас какая гадость даже подумать о таком, особенно если представить, как он стягивает с себя рубашку, а если у тебя девушка, стягивать ее приходится.

Иногда после ужина отец идет через дорогу, чтобы выпить с мистером Фордом пива. Ему нравится слушать старые байки о нашем районе и о том, каким когда-то был наш городок. Папа такие старые байки обожает.

Говорит:

– Я просто люблю, как дурак, предаваться воспоминаниям. Это во мне от ирландца.

Мистер Форд рассказывал отцу, что он был первым, кто стал жить в этом доме, и въехал в тот же день, как ушел последний плотник.

– Мы с женой перебрались сюда из города, чтоб детям свежего воздуха побольше, а мне – гараж, чтоб можно в нем возиться, – рассказывал мистер Форд отцу. Папа говорил мистеру Форду, что мы по той же причине переехали из Куинза, только отец мой возиться не любитель. Те, которые возятся, они возятся себе на потеху, а отец просто чинит то, что поломалось, обычно это очередная наша старая говенная машина.

Грустно сказать, но к тому времени, когда мы въехали в наш дом, жена мистера Форда уже умерла, а какие б там ни были дети, они перестали его навещать, и, видимо, поэтому он всегда зовет нас, соседских пацанов, поглядеть на его работу. Хреново дело, если ты такой вот славный старикан, а дети твои к тебе вообще не заглядывают. И это странно, поскольку мистер Форд, кажется, был хорошим отцом. Он милый и никогда не матерится и вообще не пьет, и поэтому грустно представить, как он коротает все дни и ночи один у себя дома. Есть надежда, что мама права, и у него и впрямь есть в Рокауэе девушка.

Мистер Форд говорит, наш городок когда-то был здоровенной фермой, пока окружное начальство не проложило Лонг-Айлендскую железную дорогу прямиком через нее, чтоб люди из города могли добираться летом в Рокауэй-Бич. И тогда фермер, который владел землей, озлился и продал все мужику по имени Гибсон, а тот хотел превратить все эти угодья в деревеньку. И этот вот Гибсон убедил того, кто принимает такие решения, построить и здесь железнодорожную станцию. И построили. Вот почему городок и станцию назвали в честь того парня Гибсона, что резонно, поскольку весь наш район был его задумкой, так? Вот такая она, история городка нашего Гибсона.

Если вам доводилось хоть раз кататься по Лонг-Айлендской железной дороге и вы скучали, глазея в окно на несущиеся мимо дома, наверняка видели городки вроде Гибсона, где все дома смотрятся примерно одинаково. Кварталы и кварталы тощих домушек с узенькими подъездами к ним, крошечные садики на задах, опрятные газончики спереди, и возле каждого на полоске травы между тротуаром и канавой торчит по клену.

Вот чего мистер Гибсон не понимал, сажая эти клены перед каждым домом: когда клены растут, их корни не уходят вглубь, они прут в стороны и лезут на поверхность, над землей, горбатят тротуары, бровки и мостовые, проламывают бетон, и во все стороны расползаются трещины. Я знаю, что отец беспокоится, когда я оставляю свой велик на тротуаре и перекрываю дорогу из лютеранской церкви старым бабкам, но те трещины на тротуаре, я считаю, куда опасней.

Пока были малявками, мы играли в игру «Кто на трещину ступает – мамке спину поломает»: надо было попытаться пройти всю улицу, не наступив ни на одну трещину в тротуаре, но на нашей улице из-за ущерба от кленов такое не удавалось совсем. Перед домом Дабровски, на полпути между моим и домом моего лучшего друга Луи, корни выдавили тротуар так, что возник десятидюймовой высоты горб. Мы с Луи обожали этот искореженный тротуар напротив Дабровски, потому что это трамплин для великов, но все остальные считали, что здесь того и гляди случится беда, особенно бабки. Соседи пытались уговорить миссис Дабровски, чтоб та велела мужу спилить дерево, выкопать корни и починить тротуар, но она сказала, что это дело городка, а не ее мужа.

Клен Дабровски в конце концов пал – после того, как миссис Ван Уоррен споткнулась о здоровенный кусок тротуара напротив того дома и рухнула. Спину не переломала, но расколола себе череп. Миссис Ван Уоррен была из старых бабок, которые живут на нашей улице. Таких у нас в квартале осталось немного, и папа говорит, они тут живут от начала времен, с тех пор, как эти дома построили в 1920-е. Первые поселенцы – так он их называет.

После того как «скорая» забрала миссис Ван Уоррен, ее сосед мистер О’Нил подступил к клену Дабровски с бензопилой, и мы все смотрели, как дерево упало на середину улицы, перекрыв движение на несколько часов, пока мистер О’Нил не распилил его на чурбаки и не велел своим ребяткам отнести те дрова к ним домой.

О’Нилы живут в конце нашего квартала. Семья из настоящих больших ирландских, с десятью детьми. У нас тут таких вокруг много. И не только ирландские – итальянские тоже. Есть Диллоны, у них двенадцать, у Рубино – десять, у Де-Ли – тринадцать, а у Мёрфи – четырнадцать. И это все семьи двузначные. Навалом и таких, у кого по семь, восемь или девять детишек. Мне кажется, обалденно, когда столько братьев и сестер, потому что если вы – как я, то есть у вас всего один брат и он козлина, вы в пролете усраться как, а вот если у вас в семье восемь ребят, как у Мёрфи, тогда с немалой вероятностью хотя бы с одним из братьев у вас все будет ладно.

Дома в Гибсоне все одинаковые. Одна большая спальня родителей и две маленькие – детские. Но поскольку у всех семьи огромные, большинство и чердаки с подвалами переоборудует в спальни, хотя летом на чердаке жарко, как в духовке, а когда там у тебя вместе живут шестеро из твоих восьмерых сыновей, как у Мёрфи, представляешь себе, до чего липко и смрадно там делается. Поэтому летом Мёрфи по всему своему участку ставят палатки. И сбоку от дома, и перед домом, и даже на подъездной площадке – там-то братцы Мёрфи и спят. Едешь летним днем на велике, смотрится как летний лагерь. Видишь, как они там балдеют по палаткам, и кажется, будто это очень клево, но, сколько б я ни просил отца поставить палатку у нас на заднем дворе, он мне говорит, чтоб я спросил у мамы.

Спрашиваю у мамы, а она говорит:

– Поспишь в палатке, когда пойдешь в поход, не позволю я, чтобы этот дом смотрелся как трущобы вроде тех, какие дальше по улице.

При стольких семьях со столькими детьми можете себе представить, какие бывают летние вечера на нашей улице – и на всех остальных улицах в округе. Повсюду сплошь детвора, и обычно это здорово, потому что всегда найдется с кем поиграть. Иногда, впрочем, это не так уж здорово, потому что, если свернешь не в тот квартал в неудачный вечер, вполне возможно, что тебе настучат по башке, а потому необходимо знать, какие кварталы безопасные, а какие лучше обходить стороной. Нам повезло: наша улица довольно спокойная – из-за братьев О’Нил. Они не такие, как большинство крутых парней, потому что на самом деле добрые и вместо того, чтобы настучать тебе по башке, говорят: «Как дела, малыш», – а если тебя кто-нибудь задирает, они вмешаются и задир пуганут до усрачки. С ними на улице как будто при своей полиции в округе.

– На вид все равно что ватага крестьян, – говорит про них мой отец, потому что все они рыжие, с огромными толстыми руками, широченными плечами, а лица в веснушках. И еще они звезды во всех видах спорта, за какой ни возьмутся. Энди блистал в футболе, Джо – в баскетболе, Ларри и Даг занимались борьбой, а Кевин и Билли были героями бейсбола. Но самым старшим был Здоровяк Рэй, боксер, – и Рэй был легендой. Настоящей легендой – его прямо так и звали: Легенда. Сейчас ему уже под двадцать пять, и с Легендой никто никогда не связывается.

Легендой он стал после того, как в шестнадцать лет избил взрослого мужика – тогда и прилипло это прозвище. Какой-то урод приставал к женщине, которая раньше жила на нашей улице. Она была разведенка и снимала подвальную квартирку в доме Ди Винченцо. Однажды вечером Легенда шел из парка и увидел, как тот тип толкнул ее прямо на тротуар. Мама говорила, что, наверное, она возвращалась с одного из своих многочисленных свиданий. В общем, Легенда это видит, спрашивает у дамы, все ли в порядке, а тот парняга отвечает: «Проваливай отсюда, щенок, если не хочешь, чтобы я тебе рыло перекроил». Легенда ему ничего не сказал – просто подошел и ударил в физию. Одним ударом тот мужик лег без сознания, как подкошенный. Проделываешь что-нибудь такое – и становишься легендой.

Легенда вел за собой остальных веснушчатых и рыжих великолепных братьев О’Нил, те закидывали на плечи огромные куски ствола, тащили их по улице, по своей дорожке и во двор. Это было похоже на вторжение дровосеков на нашей лонг-айлендской улице. О’Нилы потом не один год кололи те дрова для камина, и каждую зиму, проходя мимо их дома, оттуда пахло горящим деревом. А есть ли что лучше запаха дровяного дыма зимним вечером? С тех пор, каждый раз улавливая дымный дух из камина О’Нилов, мы говорили: «Опять горит клен Дабровски».

Большинства старых кленов, росших вдоль нашей улицы, теперь уже нет, и не успеешь оглянуться, как не останется ни одного, и это огорчает маму. Вообще, мне кажется, в последнее время она часто бывает грустной – еще до того, как умер Дед. Раньше она все время смеялась, шутила, танцевала, а теперь чаще и чаще как будто уплывает в какое-то тихое место. И бывает, огорчиться может из-за чего-нибудь вроде того, что погибло уже столько кленов.

– От этого сердце просто вдребезги, верно же? – приговаривает она. И по глазам у нее видно, что сердце у нее действительно вдребезги, а когда ты пацан и видишь такой мамин взгляд, от него пугаешься и теряешься. А поэтому смотришь в другую сторону.

* * *

Как-то раз этой осенью мы повернули к нам в квартал, и тут она начала.

– Когда мы только-только купили дом, ты бы видел, как смотрелась округа. Едешь по улице, и вдоль каждого квартала строй больших красивых деревьев, и все листья меняют цвет. Красный, желтый и рыжий. Смотрелось так, будто небо в огне.

Папа говорит:

– Если б мистер Гибсон высадил платаны, как на бульваре Коркорана, сердце твое сегодня вдребезги бы не было.

Кажется, платаны живут лет по пятьсот или что-то в этом роде, а корни тянутся прямо вглубь и не портят тротуаров, и поэтому бабки вроде миссис Ван Уоррен спотыкались, падали, и их надо было срочно везти в больницу с расколотым черепом. В отличие от кленов.

– Посадили в двадцатые, умирают они в семидесятые, как много чего другого, – произносит моя мама. А затем сравнивает со всяким, что, как ей казалось, было классно и красиво, но в 1970-е развалилось. – Подземка, Таймз-сквер, Гранд-Конкорс, да и Рокауэй-Бич. – И дальше у нее слеза бежит по щеке, и мама добавляет: – Мир моего детства исчезает у меня на глазах.

Упоминает все эти места, потому что выросла в Бронксе и ездила на метро от их квартиры у Конкорса на пляж Рокауэй, где познакомилась с папой еще до того, как у них случилось первое настоящее свидание в театре на Таймз-сквер, куда они ходили посмотреть на Фрэнка Синатру[8]. Говорит, ничего из тех мест не выглядит как прежде, и взгляд у нее, когда она это говорит, делается печальный. Папа принимается над ней подтрунивать, распевая песню о Джо Д. Так вот подбодряет – подтрунивая.

– Если тебя подзуживать, ты, может, перестанешь уж так жалеть себя, – говорит он. Иногда действует. А иногда наоборот – от этого только хуже. Сегодня, кажется, на маму действует.

– «Где ты теперь, Джо Ди Маджо? Вся страна с печалью смотрит вслед. Что вам сказать, миссис Робинсон? Резкий Джо ушел, простыл и след»[9].

Они оба любят эту песню, потому что оба любят Джо Ди Маджо и любят «Янки», а ребята, которые эту песню поют, сами родом из Куинза, кто ж не любит героев родного города.

Маму это бодрит, она улыбается отцу, говорит, чтобы перестал ее вышучивать, и они оба смеются. А я сижу на заднем сиденье и слушаю каждое слово, потому что приятно видеть, как они снова смеются вместе. Не помню, когда именно они перестали вместе смеяться, но у них оно случается теперь не так уж часто. Может, поэтому мама все время такая грустная. А может, потому что, как она сама говорит, мир меняется у нее на глазах. И меняются не только места ее молодости, но и мы с Томми.

– Я скучаю по своим малюткам, мамкиным сынкам, – говорит она. – По тем милым ребятишкам, которые больше всего на свете любили сидеть у мамы на коленях. Куда они делись? – иногда спрашивает она меня. Мне хочется сказать ей, что, как и Резкий Джо, эти мамкины сынки ушли, и след простыл. Но я никогда такого не говорю, потому что ей тогда станет только хуже.

Мы ставим машину у дома, выходим на улицу и смотрим на старый наш клен, и папа говорит:

– Ну, за наше дерево можно не беспокоиться, эта штука еще долго не рухнет.