Неделю спустя мы прощаемся с мистером Фордом. Он был у себя в гараже, возился со своим «Корветом» 57-го, и вдруг упал да помер.

– Что ж, и я б вот так хотел уйти. Занимаясь любимым делом, – говорит папа. – Ты говорил матери, что мы его видели в прошлые выходные в Рокауэе?

– Нет. Я напрочь позабыл. Мам, ты не ошиблась, у него была подружка, и мы видели, как он ее целует на подъездной дорожке.

– Правда? – спрашивает она.

Отец кивает.

Маму это, кажется, радует.

– Вот молодец, – говорит она.

– Думаете, дети его явятся его похоронить или он окажется из тех стариков, у кого на похоронах пустая церковь? – спрашиваю я.

– Ну, я б решил, что там будет его подружка из Рокауэя, – говорит папа.

– Он с тобой когда-нибудь говорил о своей семье? – спрашивает мама.

– Нет. Только заикался о том, что они все разъехались и жизнь у них очень занятая.

– Судя по всему, слишком занятая, отца навестить недосуг, – говорит она.

Папа жмет плечами, и, конечно, от мысли о том, что за все годы, какие мы живем через дорогу, дети мистера Форда его ни разу не навестили, взгляд у мамы делается угрюмым.

– А чего бы нам тогда не пойти? – предлагает папа. И мама кивает, улыбается, и мне делается хорошо, потому что они собрались заняться чем-то вместе, пусть хотя бы и похоронами.

Но хорошее чувство надолго не задерживается, потому что папа не сообразил сразу, что у него в тот день работа. Мне кажется, это была честная промашка, но маму это все равно зацепило и в итоге привело к большой ссоре.

Знаете кому пришлось идти вместо папы? В любой другой день я бы сказал ей, что не хочу идти на похороны какого-то старикана, кто не родня мне, пусть он и пускал меня и моих друзей к себе в гараж глазеть на старый «Корвет», потому что я и так все время оказываюсь на похоронах у стариков – в качестве алтарника, – и бывает супергрустно, когда хоронят одиноких стариканов типа мистера Форда, потому что церковь обычно пуста, но я ей этого не сказал, потому что она взъелась на отца, и я не хочу, чтоб она взъелась еще и на меня.

К моему удивлению, получились не похороны Элинор Ригби[102], и в церковь набилось полно друзей и родни мистера Форда, и маме от этого было счастье. Она опасалась того же, что и я: что занятые дети мистера Форда не явятся его похоронить. Но они явились. Одна из дочерей мистера Форда произнесла речь с алтаря и рассказала о том, кем он был в молодости и как воевал в Первой мировой и никогда не рассказывал об этом никому и что они вот только обнаружили его медали, потому как он прятал их в шкафу, и нашлись они только потому, что дети искали ботинки, в которых хоронить, и до чего славным отцом он был и как вдохновлял всех своих детей идти в мир, странствовать и искать приключений, и все они так и сделали, но под конец ей стало грустно, потому что ни она, ни братья ее и сестры не нашли времени вернуться домой и повидаться с отцом, и вот теперь его не стало, но по-своему именно этого он для них и желал.

Я оглядел церковь – высматривал подругу мистера Форда из Рокауэя, но она мне на глаза не попадалась. Всю мессу я гадал, знает ли она вообще, что он помер? А ну как никто о его подруге и не знал? Кто б ей тогда сказал, что мистер Форд помер? Хочется спросить маму, нельзя ли съездить в Рокауэй после церкви и проведать ту женщину, но это же странно как-то, если на порог к вам заявляется пацан с матерью, и они сообщают, что у вас ухажер скончался.

Мама же на обратном пути после похорон захотела в свою любимую пекарню, чтобы побаловать меня за поход с ней на похороны. Я понимаю, не стоит жаловаться на то, что твоя мама берет тебя в пекарню, чтоб накупить там печенья и пирожных, но эта пекарня в Вудсайде, а это значит, что придется проделать весь путь в нашу старую округу в Куинзе, а это урежет мне идеальный летний день с друзьями на целых два часа.

Мама обожает Вудсайд и твердит, что мечтала б никогда оттуда не переезжать, пусть переезд на Лонг-Айленд и был ее затеей.

– Не понимаю, чего ты так скучаешь. У нас же была крошечная квартирка, и никакого заднего двора, – говорю я ей.

– Верно, зато в Вудсайде у меня были подруги. – Можно подумать, сейчас у нее подруг нет. А они есть. Уйма подруг, все мамы из школы и дамы из церкви и даже кое-кто из бабок у нас в квартале.

Мы доехали до нашего многоквартирного дома и парка, но никуда не идем. Мама сидит в машине и смотрит на длинную дорожку, ведущую к входным дверям, и я вижу, как кружат у нее в голове давние воспоминания.

– О, «Бульварные сады», – произносит она со вздохом. «Бульварные сады» – название нашего старого дома, и я родился в больнице того района, однако понятия не имею, в честь какого именно бульвара были названы дом и больница. Спрашивал как-то раз у мамы, но она в ответ принялась напевать эту старую песенку. «Иду я улицей печали, бульваром сокрушенных грез»[103]. Тут она рассмеялась.

Пока я был маленький, мы сюда заезжали частенько, потому что у мамы по-прежнему жили здесь подруги, но, как и мы, все они разъехались, и поэтому я не понимаю, чего она грустит по своим подругам в Вудсайде, если ни одна из них здесь больше не живет. И мы не в Калифорнию переехали. Мы переехали на один городок за границей Куинза.

– Ты переехала на трехсекундное расстояние в графство Нассо только ради того, чтоб говорить, что живешь на Лонг-Айленде, вот как есть, – говаривал Дед Максуини.

Мы добрались до пекарни, но ее там тоже не оказалось. В витрине табличка «Сдается». Мама ничего не говорит, просто кивает сама себе, и мы проезжаем мимо, однако я знаю, о чем она думает: все ее прошлое исчезает. Знаю, и о чем подумал я сам: два часа идеального летнего дня потрачены впустую, и никаких тебе пирожных и печенья, чтобы это оправдать.

К счастью, по пути домой мы замечаем пончиковую «Данкин»[104] на бульваре Рокауэй, останавливаемся взять десяток пончиков и немного манчкинов. Про себя улыбаюсь, потому что лучше пончик с джемом из «Данкина», чем какой-нибудь ругелах из той пекарни, но маме этого не говорю.

Едем мимо аэропорта имени Кеннеди, останавливаемся у фруктовщика и берем два арбуза. Фруктовщик тут каждое лето, на одном и том же месте, торгует арбузами с борта своего грузовика. Он забавный парняга со здоровенными мышцами, заигрывает с мамой, говорит ей, до чего она хорошенькая, и, когда он это говорит ей сейчас, она впервые за весь день улыбается. Когда мы с арбузами забираемся обратно в машину, мама говорит, что ей надо заехать на работу забрать что-то из конторы.

Она работает в «Джей-эф-кей» на «Эф-эй-эй» в новом кирпичном здании впритык справа от главной дороги, которой въезжаешь на территорию аэропорта. Как я уже говорил, я не знаю, чем она там занимается, но мне известно, что она работает с юристами, и всякий раз, когда кто-нибудь шутит насчет того, что юристов никто на дух не выносит, она говорит, что среди них попадаются очень милые.

Мама уходит внутрь, я жду на парковке. Когда так близко от аэропорта, понимаешь, до чего несусветно шумные они, самолеты над головой, или до чего низко над землей они бывают. С того места, где мама поставила машину, кажется, будто самолеты того и гляди зацепят крышу маминой конторы, хотя здание всего лишь пятиэтажное.

Я забираюсь на крышу говномобиля и ложусь на спину, чтобы поудобней было смотреть на самолеты. Несколько «Ти-дабью-эй» и один реактивный «Пан-Ам»[105] пролетают прямо надо мной, да так близко, что можно унюхать реактивное топливо, и я размышляю, каково это было папе и его друзьям прятаться в кустах в Ла-Гуардии или Хенри Скобянщику в пору, когда «Зеленые акры» были аэродромом и можно было помахать рукой Чарлзу Линдбергу и Амелии Эрхарт. Я тоже пробую помахать пилотам, но самолеты эти слишком здоровенные и пролетают надо мной слишком быстро, не усмотреть никого в кабине. И вдруг я слышу самолет – он гораздо громче остальных, и я мгновенно понимаю, что это, потому что, когда б ни летел он над нашим домом, у нас дрожат окна в гостиной, и мы выбегаем на газон перед домом и смотрим в небо, чтоб его там углядеть. Это СЗТ. «Конкорд». Быстрейший самолет на свете. Я знаю, что означают «с» и «з», – «сверхзвуковой», а вот что значит «т», мне не известно. Может, «турбо»[106].

У меня идеальное положение, чтобы все увидеть вблизи. Когда СЗТ пролетел прямо надо мной, всю машину встряхнуло, и мне даже показалось, что меня сейчас сдует с крыши. Я машу пилотам, и, клянусь, хотя самолет несся очень быстро, я успел заглянуть в кабину, и один пилот махнул мне в ответ. Ну круто же? Интересно, буду ли я, когда состарюсь, каждый раз выкладывать эту байку, заходя в хозяйственный. Наверное.

* * *

Мама обожает свою работу, и, вернувшись к машине, говорит мне:

– Слава богу, что у меня есть эта работа. Без нее я бы, наверное, сошла с ума.

– Почему? – спрашиваю.

– Потому что жизнь – это не только уборка дома в пригороде.

Это, конечно, напоминает мне ее разговор в баре в День святого Патрика о мечтах юной девушки, и я снова вижу грусть у нее в глазах, поэтому на пути домой спрашиваю ее о жизни до замужества и до того, как у нее появились дети, то есть мы, потому что она любит рассказывать эти байки, от них она всегда улыбается. Начинает с рассказа о своей первой работе на Манхэттене, в страховой компании «Метрополия»[107].

– Они нанимали нас, девчонок из католических школ, чтобы мы после уроков приходили работать в архиве, он был у них в подвале. А по пятницам нам разрешали есть в их столовой. О, ты бы это видел. Нам казалось, что это ужасно шикарно и утонченно. Все мужчины в костюмах, секретарши в платьях. Это было мое первое настоящее знакомство с тем, как живет другая половина[108].

Мама говорит, что жалеет, что не пошла в колледж, но тогда это было, в общем, невозможно.

– Девушки в пятидесятые становились учительницами, медсестрами, секретаршами или монахинями.

Хорошо, что она не стала монахиней, потому что у нее бы получалось ужасно, поскольку для этого надо быть злой и вредной, а она не злая и не вредная. Рассказывает про надземку на Третьей авеню, ту самую, которой ездила с Дедом Максуини, когда тот получал зарплату, и как они с подругами возвращались на ней в Бронкс после работы в «Мет-Жизни». Говорит, на тех старых станциях «эльки» стояли здоровенные ржавые печки-пузаны, и зимой все девчонки грелись вокруг них, потому что ходили в юбках католических школ и вечно в тех дурацких тряпицах мерзли. И тут какой-нибудь парень-недоумок подойдет, харкнет на раскаленную печку, чтобы посмотреть, как его мокрота шипит и пузырится от жара, и девчонки с визгом разбегались. И опять она примется вспоминать, как они заглядывали в окна квартир, мимо которых ехал поезд, да только теперь, подростком, она смотрела уже не на семьи – на мам, пап и детей, а на бессемейных, кто просто веселился.

– Там самые разные люди жили себе свою жизнь, закатывали гулянки, танцевали, веселились. Мы с подругами говорили друг дружке, что после школы, если не выйдем замуж и не переедем на Пятую авеню, снимем такую квартиру и станем устраивать вечеринки, сидеть по вечерам на пожарной лестнице, попивать что-нибудь, курить и впитывать звуки города.

Но этого так и не случилось. До их с отцом свадьбы мама жила дома в Бронксе, а сразу после свадьбы они уехали в Северную Каролину, потому что папу снова призвали в армию, служить в Форт-Брэгге. Она говорит, что из Нью-Йорка уезжать не хотела, потому что работала тогда в рекламном агентстве на Мэдисон-авеню и работу свою обожала. Говорит, то была ее любимая работа, потому что ей нравилось быть среди творческих людей, и там же она познакомилась со своими двумя лучшими подругами – Пенни и Пэт. Пэт жила в «Бульварных садах», и поэтому мы потом тоже там оказались. Пенни была настоящей красавицей, всем парням нравилась, и, когда они с мамой куда-нибудь выбирались после работы, им никогда не приходилось платить за выпивку. Если парни были неказистые или в дешевых костюмах, Пенни отказывалась от напитков и говорила маме: «С каких это пор крестьяне штурмуют замок?» Маме эта фраза казалась ужасно смешной, хотя мы и сами были крестьянами – ни плошки, ни ложки.

Пенни – моя крестная, и в итоге она вышла замуж за настоящего богатея и много лет назад переехала в Чикаго. У них куча денег и неимоверно шикарный дом, не такой шикарный, как на Пятой авеню, о котором мечтала мама, но чертовски близко к тому. Пенни никогда ничего мне не присылает на день рождения, хотя это вообще-то главная обязанность крестной. Крестная Томми – это как раз Пэт, и ему она обязательно дарит что-нибудь клевое, типа новую бейсбольную перчатку, шлем для футбола или хоккейную клюшку. Короче, мне с крестной жуть как не повезло.

Когда маме пришлось уволиться из рекламного агентства и ехать в Северную Каролину, она не смогла найти там работу, потому что, как она говорит, на Юге не любят католиков.

– За что ни берись, нельзя писать в резюме никакие католические школы со «святым тем» и «блаженным этим», потому что стоит им эту хрень там заметить, сразу спросят, веришь ли ты в непогрешимость Папы, а это верный признак, что тебя не возьмут, – так ей сказал ее бывший начальник, который тоже служил на Юге. Но она его не послушала.

– И конечно же, они спросили меня про Тридентский собор[109].

– И что это значит? – спросил я.

– Это значило, что работу я не получу. – Тут она рассмеялась. – Зато хорошая новость состояла в том, что я сказала твоему отцу: если мы собираемся заводить семью, надо начинать откладывать деньги, а для этого мне нужна работа. Поэтому я вернулась в Нью-Йорк и устроилась обратно в свое рекламное агентство. И мой старый босс мне, разумеется, сказал: «Ну что, я же говорил тебе? Эти вахлаки там терпеть не могут католиков».

Мы ехали домой с пончиками и арбузом, и мама показала мне место у дороги, где несколько лет назад разбился самолет. Это было прямо напротив аэропорта, самолет почти долетел, но, видимо, ночь была туманная, и пилоты не видели огней взлетной полосы[110]. К счастью, было поздно, и на Бульваре Рокауэй не было машин, иначе погибло бы еще больше людей. Мама крестится и велит мне тоже перекреститься.

– Давай-ка помолись кратенько.

Молюсь:

– Милый Боже, пожалуйста, пусть всем, кто погиб в этой катастрофе, не было больно, и, я надеюсь, они все на небесах. А если там были младенчики, надеюсь, все они были уже крещеные.

Заодно я молюсь и за Деда, за мистера Форда и даже за Мэтта Лыса, водяного крыса, потому что все еще думаю о нем. Маме всегда надо, чтоб мы вот так кратенько молились, когда видим, как мчится на вызов пожарная машина, или проезжаем мимо аварии на шоссе.

– Всем нравится смотреть на пожар или глазеть на аварию, но надо помнить, что обычно там кто-то пострадал, а то и хуже. Поэтому молись по-быстрому и за них тоже.

Напоследок я произношу еще одну кратенькую молитву – за маму:

– Милый Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы моя мама была счастлива, и помоги ей видеть, что есть хорошее в ее жизни и сейчас, а еще, прошу тебя, не давай ей все время думать о том, что раньше было лучше, потому что, может, это и не было так уж хорошо, как ей кажется, а даже если и было, пожалуйста, помоги ей не думать об этом все время, потому что иначе она постоянно грустная. Аминь.