Мы с папой собирались на следующий день поехать на рыбалку, но в итоге мне пришлось несколько часов слоняться без дела, дожидаясь, пока он вернется домой, потому что ночью он арестовал кого-то и утром должен был ехать в суд, вот поэтому и появился почти к полудню. Он спросил, не против ли я, если он пару часов поспит, и я сказал, что не против, потому что знаю: если он не поспит, у него будет паршивое настроение, а если в лодке у него паршивое настроение, он будет безостановочно на меня орать.

«Ни хрена ты не поймаешь, если у тебя грузило не на дне», или «Ты никогда не станешь нормальным рыбаком, если наживлять тебе буду всегда я», или, когда я слишком часто подматываю леску – проверить наживку: «Ты ни хрена не поймаешь, если клятая твоя леска не в клятой воде». К счастью, он проспал два часа и, когда мы поехали к причалу, был в отличном, клять его, настроении.

Мы дрейфовали по каналу Рейнолдза на «Море, не волнуйся», лески в воде, грузила на дне, с мальком и кальмаром на крючках, и ждали, чтоб клюнула камбала. Папа курил сигару и пил «Будвайзер» из банки, а я пил свой «Уэлч» и ел бутерброд с арахисовой пастой и вареньем. Мы проплывали мимо последних старых домиков на заливе, которые стоят на сваях, прямо в воде или на краю болот. Некоторые еще обитаемы, но в основном они заброшены и разваливаются.

– Море забирает свое, – говорит папа.

Однажды, когда мы были маленькие, Томми приспичило по-большому прямо во время рыбалки. Раньше беды никакой: прыгаешь в воду, стягиваешь шорты и срешь прямо в залив. Но после того как Томми посмотрел «Челюсти», ему стало страшно болтаться в воде с голой задницей – ему казалось, что акула подкрадется и откусит ему яйца.

Папа сказал ему:

– Гарантирую тебе, Томас, в этом заливе нет никаких акул, а если по какому-то капризу природы в этих водах она все-таки есть, ей и близко не захочется подплывать к твоей заднице, пока ты свои какахи откладываешь.

Томми не поверил, ну папа и причалил к одному домику, там сказал Томми, чтоб попросился к хозяину в его нужник на улице. Томми тогда был еще маленький и не такой дерзкий, как сейчас, и не хотел идти один.

– Ты со мной не пойдешь? – спросил он папу.

– Нет. Только если тебе еще и зад подтереть, – пошутил папа.

В итоге пошел я. Мне и самому хотелось посмотреть домик поближе. Папа привязал лодку к маленькому плавучему причалу, и мы с Томми полезли по старой деревянной лестнице на террасу, опоясывавшую домик. Постучали, но никто не ответил. Томми велел мне постоять на стреме, вдруг кто выйдет, пока он пойдет в сортир. В тех домах нет ни электричества, ни водопровода, поэтому если надо нагадить – иди в нужник. Если б я тут жил, я б просто писал с террасы в воду, потому что нужники соединены с домами длинными узкими мостками без перил, они тянутся назад, в высокую болотную траву. Если бы приспичило ночью, идти туда по тем мосткам было б жуть как страшно. Даже днем немножко боязно, хотя стоял идеальный летний день. Папа шутит:

– Наверняка не один пьяница, которому ночью захотелось отлить, свалился в болото по дороге в те нужники.

Томми отправился делать свои дела, а мне ужасно хотелось зайти в дом и оглядеться, но, как я уже сказал, было страшновато, поэтому я просто заглянул в окна через сетку. Увидел одну простую комнатку со старой деревянной мебелью, но было ясно, что кто-то здесь еще живет: на столе у окна стояла пепельница с окурками, недопитая кружка кофе и недоразгаданный кроссворд.

Ужасно хотелось крикнуть Томми, что кто-то идет, и посмотреть, как он будет удирать посреди просера со спущенными шортами, но я знал, что тогда он будет лупить меня весь остаток лета, а потому просто стоял на стреме и ждал, пока братец закончит.

В тот день мы с папой проплыли мимо самого большого домика на заливе – он принадлежит компашке монахинь. У них на причале висит табличка: «Уединенная обитель “Святая Мария, звезда моря”». Две монашки стояли на причале с длинными сачками и вытаскивали из-под свай голубых крабов.

Папа крикнул им, проплывая мимо:

– Ну как наши дела сегодня, сестры?

– Очень хорошо, – отвечают они. – А у вас как, повезло?

– Пока ничего, но кто жалуется, когда такой прекрасный день на воде.

– Именно, и все равно мы за вас и за вашего мальчика помолимся.

И клянусь Богом, хотя знаю, что так говорить нельзя, особенно рассказывая историю про монашек, но буквально через две секунды я улавливаю рывок на леске и начинаю тянуть камбалу с дверной коврик величиной, крупнее я в жизни не видывал. Если вы не в курсе, камбала – это плоская рыба, она плавает у самого дна, и у нее оба глаза на одной стороне головы. Чтобы камбала считалась «зачетной», то есть чтобы можно было оставить ее себе, она должна быть не меньше пятнадцати дюймов в длину. Если выловил камбалу мельче этого – «коротышку», ее надо отпускать, но вот эта зверюга у меня на крючке – дюймов двадцать восемь, не меньше. Папа орет, чтоб я держал ее прямо под поверхностью воды, чтобы он смог подвести под нее сачок, потому что она слишком большая, просто так ее в лодку не втащишь. Несколько лет назад папа вытащил такую же, но Томми не успел подставить сачок, крючок вырвало у рыбы из пасти – и «дверной коврик» был таков. Можете представить, как папа тогда взбесился. Как все рыбаки, он до сих пор вспоминает ту рыбу, которая сорвалась. Поэтому сегодня он был настроен во что бы то ни стало затащить этого здоровяка в лодку. К счастью, ему удается подобраться к камбале с сачком и вытащить ее, а потому не пришлось беситься и материться, тем более что до монашек было по-прежнему близко, они б его услышали.

Камбала огромная, прямо как в рыбацких разговорах – с дверной коврик. Монашки ликуют вместе с нами и машут нам вслед, а я размышляю, летом сестры, которые из моей школы, такие же или нет. Улыбаются ли они, машут ли рыбакам и молятся ли за них, или эти две какие-то особенные? Может, поэтому их и отправили в этот дом отдыха на заливе – потому что они добрые. А может, они добрые и приветливые, потому что живут у воды, а все знают: люди, которые живут у воды, счастливее тех, кто нет. Если так, я бы помолился, чтобы нашу Бычиху тоже пригласили следующим летом в «Звезду моря». Не для ее блага, а для нашего.

Папа вытаскивает крючок из пасти камбалы и, удостоверившись, что мы уже достаточно далеко от монахинь, хватает рыбу за хвост и два раза долбает ее головой о палубу, чтобы оглушить. Как бы я ни любил рыбалку, эту часть я не выношу. Отец достает филейный нож, втыкает его рыбе за головой и принимается разделывать, срезает мясо с обеих поверхностей. Покончив с этим, выбрасывает голову, хребет и хвост обратно в залив – на корм чайкам и крабам, а наш ужин кладет в холодильник рядом со своим «Будвайзером» и моей виноградной газировкой.

Перед тем, как вернуться в марину, мы останавливаемся у маленького пляжа сразу за Мостом Ветеранов в Рокауэе. Я спрыгиваю с носа со швартовым концом и привязываю лодку к старым деревянным сваям домика на заливе, который смыло много лет назад. Тут любимое папино место для ловли моллюсков, он заглядывает сюда с самого своего детства. Мы заходим в воду по щиколотку и вдавливаем ступни в илистое дно, нащупываем моллюсков. Когда чувствуешь ракушку пальцами ног, наклоняешься и выкапываешь ее руками. Есть этих моллюсков нельзя – вода здесь уже много лет загрязнена. Поэтому сюда больше никто не приходит, и их тут полно. Крупные называются «венерки» или «чаудеры», а мелкие – «морские петушки» или «мыски». Папа любит рассказывать, что мыски получили свое название от Литл-Нека[111] на Лонг-Айленде, которое когда-то было знаменитым местом их ловли. И пусть нам приходится бросать моллюсков обратно, папе все равно нравится приходить и их выкапывать. Мне тоже нравится. Если бы мы ловили полосатого окуня, можно было б использовать этих моллюсков как наживку, но мы ловим только камбалу, а потому просто закидываем ракушки обратно в море.

Папа говорит:

– Помню, стоял на этом самом месте, когда был таким, как ты, и занимался тем же самым. Я, мой брат и наши друзья – вкапывались ногами в ил и таскали ракушку за ракушкой. Продавали их рыбакам на мосту по несколько центов за штуку. Пара десятков – и у тебя уже два-три доллара. Это было сразу после войны, и для двенадцатилетнего пацана тогда это были большие деньги.

По дороге домой из марины мы оба молчали, устав после целого дня на воде. От нас пахло рыбой, кожа просолилась. Окна говномобиля открыты, солнце садится, вокруг тишь и покой, и я счастлив, и тут оно все-таки происходит – папа спрашивает про маму. Желает знать, в каком она была настроении, когда мы были на похоронах у мистера Форда.

– Как она вообще? – спрашивает он.

– Да вроде ничего. А что? Что-то не так?

Я себе думаю: ну вот, наконец мы поговорим о том, что у них происходит, но он не отвечает. Он только говорит:

– Единственная причина жениться – это заводить детей. Запомни это.

Такой вот совет сыну показался мне странным, но я видел, что он в каком-то чудно́м настроении, а когда у родителей чудно́е настроение, оно передается и тебе. А потому я просто замолчал, уставился в окно и начал напевать себе под нос песню «Дешевой уловки»:

– «С мамой все путем, с папой все путем, просто у них вид чудной. Сдавайся, сдавайся, но себя не сдавай»[112].

Когда мы приехали домой, я слишком устал и мог только улечься перед вентилятором и смотреть телевизор, но папа спросил, читал ли я сегодня, и мой ответ ему не понравился.

– Когда мне читать-то? Я же с тобой весь день на лодке был.

– То есть после того, как я устроил тебе целый день рыбалки и ловли ракушек, ты мне поумничать решил? – говорит он. Мне не показалось, будто я умничаю, зато он так решил, разозлился и выслал меня в комнату, чтоб я там уткнулся в книгу.

Может, потому что я целый день рыбачил и выкапывал ракушки, но «Старик и море» вдруг пошла у меня на ура, и я наконец ее дочитал. И должен признаться, мне понравилось, хоть она и довольно-таки грустная. Там бедный старик Сантьяго наконец ловит рыбу – прям огромную, такую здоровенную, что он не может затащить ее в лодку и привязывает сбоку, но не успевает вернуться к берегу, как на рыбу нападают акулы и съедают ее целиком, и, когда старик причаливает к пристани, от улова остаются только кости, а вся вылазка – ловля рыбы и сраженье с акулами – старика чуть не убивает. И всё. Так книга и заканчивается. Почему-то этот старик напомнил мне Деда Максуини. У него была работа – строить тоннель Линкольна, работа, которой он ужасно гордился, и именно она, как он говорил, его и доконает. Так и вышло. Поневоле задумаешься, чего это старики вот так.