Добираемся мы до прибрежного домика, Бабуля смотрится по-другому и говорит тоже как-то по-другому, и мне бы стоило сразу уразуметь, что выходные будут паршивые. Она не вскакивает и не обнимает меня, а рукой подзывает к себе, чтоб я поцеловал ее в щеку. Как ни гадко это говорить, но я наклонился к ней, а от нее странно пахло. И голос у нее был другой. Очень низкий, хриплый, будто ей больно даже просто здороваться. Наверное, поэтому мама и не захотела ехать. Она, должно быть, знала, что Бабуле нездоровится, а мама из-за такого вечно грустит. Я решил спросить папу об этом, когда мы пойдем гулять по округе.

Прогулка по округе – это традиция Рокауэя. Раньше мы всегда гуляли вместе: я, Томми, мама и папа, обходили все места, которые родители здесь любили, когда только начали встречаться. А сегодня мы только вдвоем. Первая остановка всегда у «Боджиано», на углу 98-й Прибрежной, прямо напротив «Плейленда». У них два окошка: в одном продают моллюсков, в другом – пиво. Я иду к окошку с моллюсками, папа – к пиву. Это первое место, где я вообще ел сырого моллюска. И если вы никогда не ели моллюсков живьем или даже не видели их, потому что, скажем, живете на ферме или еще где, они на вид отвратительней всего на свете. Представьте самые здоровенные сопли, какие вам доводилось выгребать из носа, крупнейший харчок из всех, какие вы откашливали, сложите их вместе и умножьте на двадцать – вот так выглядит сырая венерка. А когда ты ее в себя закидываешь, то есть высасываешь из раковины, и впервые чувствуешь это у себя на языке, сразу понимаешь, что сейчас тебя вырвет. Со мной так и было. Но Томми, папа и даже мама сказали, что надо быть мужиком и закинуть, а со временем я привыкну и мне даже понравится. Они называли это «приобретенным вкусом». И знаете что? Они оказались правы. Теперь я их обожаю.

В общем, то была наша первая остановка. Мы купили напополам десяток морских петушков, я себе взял виноградную газировку, папа – пиво. Если бы с нами были мама и Томми, мы бы зашли в парк аттракционов «Плейленд», родители сели бы на скамейку пить пиво и есть моллюсков, а мы с Томми катались бы на всех аттракционах, но раз сегодня только я да папа, мы просто сыграли пару раз в скибол в автоматах.

Я хотел спросить его про маму и почему она не поехала с нами в эти выходные, тем более мы как раз стояли перед американскими горками «Атомный ускоритель», куда он, как мне известно, затащил ее на первом свидании и усадил в первый ряд, и она чуть не схлопотала долбаный инфаркт и потом больше ни за что на свете на американских горках не каталась, но я не знаю, как завести разговор, поэтому промолчал и поплелся за ним из «Плейленда» в таверну «Ирландский круг».

Все старые ирландские бары, вроде «Русалки», где познакомились мои родители и впервые вместе танцевали, уже исчезли, а «Ирландский круг» пока держится. Мы сели у стойки, я взял колу, папа – ирландский виски «Джеймисон» и закурил сигару. В баре сидят старики, расспрашивают папу про Свенску, про его мать и отца и про отцова дядю Эндрю, владельца заправки на углу возле школы на Бич-Ченнел. Папа говорит мне, что в 1950-е это было очень приличное место и мама его любила, потому что в «Ирландском круге» никогда не случалось драк.

– Тут было что надо заведение, с кружевными занавесками, никакой трущобной ирландщины, – смеется он.

Я оглядел этих дядек, которые пили среди бела дня, и ни один не смотрится чересчур чинным. Я спрашиваю папу, был ли он «трущобной ирландщиной», поскольку знаю, что он ею был – и гордится этим.

– Еще какой, задница моя на кон, но я выбрался оттуда. А ты поднимешь нас на следующий уровень, – говорит он мне. – Поэтому я и кишки из тебя вынимаю с чтением и писаниной. В отличие от всех нас, ты-то в колледж пойдешь. – Опять он за свое – про колледж. – Мне плевать, что нам для этого предстоит сделать. Не сдавать тебе экзамен на госслужбу. Ты поступишь в хороший колледж, а мы с твоей матерью уж сообразим, как его оплатить.

Чтоб вы знали, экзамен на госслужбу сдают те, кто хочет стать полицейским, пожарным или мусорщиком. В нашем районе полно госслужащих и всяких таких, кто не учился в колледже. Много таких и в «Ирландском круге».

Через какое-то время мне стало скучно, и я спросил папу, не хочет ли он сыграть в шаффлборд. В баре есть длинный старый столище из дерева, посыпанный опилками.

– Не сегодня, парень. Я б, может, и да, если бы твоя мама была здесь. То была ее игра.

Я понял: вот оно, самое время спросить, почему мама не поехала с нами, но снова струсил.

Возвращаемся молча. Солнце уже село, небо оранжевое. Мое любимое время летнего дня. Дует легкий ветерок, много где перед домиками хлопают американские флаги, пахнет бургерами и хот-догами, которые люди жарят на грилях. Папа берет меня за руку. Обычно он так больше не делает, и я ни за что не позволил бы ему держать меня за руку посреди улицы Мальборо, но здесь, в Рокауэе, я почти никого не знаю, поэтому не против. Если честно, я не просто не против – мне нравится, но отчего-то хочется плакать, и я сам не знаю почему. Как я уже говорил, этим летом меня вообще многое сбивает с толку.

К счастью, я спасен от слез, потому что вы только гляньте – мистер Форд тарахтит по улице на своем велосипеде с моторчиком. Папа отпускает мою руку, чтобы помахать старику, и мне не приходится объяснять, почему я реву без всякой причины. Мистер Форд машет нам в ответ, но не останавливается, а подъезжает к другому домику, где у забора его ждет какая-то бабка, не такая древняя, как он, и они целуются. Мама была права: у него есть подружка. Теперь понятно, зачем он приделал мотор к велосипеду – иначе, если б сам крутил педали, до Рокауэя не доехал бы ни за что. На его месте я бы просто катался на старом «Корвете» и вообще забыл про велик.

И вот мы дома, Свенска на кухне, спрашивает, будем ли мы фрикадельки на ужин. Конечно, будем, потому что Свенска готовит лучшие шведские фрикадельки на свете, и это еще одна часть нашей рокауэйской традиции. Шведские фрикадельки в субботу вечером. Она достает старую мясорубку, прикручивает ее к столешнице и спрашивает, хватит ли у меня сил прокрутить мясо. Я напрягаю бицепс, показываю ей, она улыбается. Настроение у нее теперь получше.

– Молодец, – говорит она. – Я режу. Ты крутишь.

Пока она нарезает мясо кусками, я засовываю их в мясорубку и кручу деревянную ручку. Типа как с моллюсками – поначалу довольно мерзко, но с возрастом привыкаешь.

Мы поели фрикаделек, и вскоре после ужина Свенска улеглась спать. Папа сел на веранде, я вымыл посуду. Когда с посудой покончено, он снова ушел в «Ирландский круг», а я устроился спать. В домике я сплю на кушетке в углу, под окном с москитной сеткой. В Рокауэее стоял субботний вечер, поэтому уйма народу не спала и шумела. Работали телевизоры и радио, гудели на Бич-Чэннел-драйв машины, лаяли собаки, коты дрались, а домики стоят так близко друг к другу, что слышно все, что говорят и делают бабулины соседи. На улице все еще было адски жарко, в домиках стояла липкая духота, а единственный вентилятор Свенска держит у себя в комнате, поэтому мне предстояло потеть всю ночь. Может, мама и не врала, когда отговорилась от поездки жарой. В общем, из-за всего этого мне было трудно заснуть, и я снова взялся за «Старика и море» и вырубился после одной страницы.

В воскресенье утром Свенска приготовила шведские блинчики, это еще одна традиция. Типа крепов, если вы никогда таких блинчиков не ели, только лучше. Блинчики у Свенски были вкусные, но не такие вкусные, как у папы.

– И только полный недоумок стал бы говорить ей об этом, поэтому тебе, юноша, лучше держать язык за зубами. – Вот я и сказал ей, что они восхитительные и гораздо лучше, чем у папы.

Мы собрались уезжать, а Свенска сидела на качающейся скамейке на веранде, и я подумал, чем она будет заниматься весь день, когда мы уедем. Наверное, тем же, чем занимаются все старики, когда к ним не приходят родные. Кто знает, может, у нее тоже есть ухажер вроде мистера Форда.

Когда мы с папой шли к машине, он сказал, что у меня есть два варианта.

– Либо мы торопимся домой и идем в церковь с твоей мамой, либо двинем на пляж – глянем, что там с волнами. – Я улыбнулся.

Волны выдались идеальные, поэтому он достал из багажника старое армейское одеяло, мы расстелили его на песке и почти два часа катались на волнах, а потом лежали на одеяле и обсыхали на солнце, потому что полотенец у нас не было. Мне очень хотелось спросить его про маму и почему она не поехала с нами, и это был что надо момент, потому что мы были вдвоем, вокруг так тихо и папа в хорошем настроении – он обожает плавать в океане и валяться на солнце. Может, поэтому я и не спросил. Не хотел портить ему настроение. Поэтому я снова зашел в океан, проплыл за линию прибоя и лег на спину, просто болтаясь на волнах. Это классное чувство – когда тебя покачивает вверх-вниз и ты забываешь обо всем, что творится в твоей жизни. Видишь только синее небо над собой и почти ничего не слышишь, даже грохота волн или смеха малышни, которая играется в прибое. Почти как будто ты в другом мире или во сне и свободен от самого себя. Этим летом в таком месте быть очень хорошо.

Но это приятное чувство заканчивается, стоит вспомнить фильм «Челюсти»[100], и я понимаю, что я идеальная мишень для голодной акулы, болтаюсь в море, легкая добыча. И хотя папа говорит, что в Рокауэе нападений акул ни разу не случалось, а Большой ежедневно уплывал на милю в море и за все лета ни разу не видел акулу, я все равно подплыл поближе к берегу и катался на волнах, пока папа не помахал мне, чтобы я вылезал.

Пока я был в море, он построил замок из песка и теперь сидел у самой кромки воды и смотрел, как волны подбираются все ближе и ближе. Я сел рядом с ним, но он ничего не сказал. Просто смотрел на замок. Ну, и я с ним. Мы оба наблюдали, как первый язык прибоя подобрался к подножию замка и передняя стенка стала оползать. Начался прилив, и каждая новая волна разрушала замок все сильнее, пока не пришла одна особенно большая и не накрыла все целиком. Вода ринулась на берег, я вскочил, а папа сидел себе и давал воде омывать себя. Обратная волна утащила то, что осталось от замка, обратно в море.

– Вот от такого у твоей матери сердце вдребезги, а? – сказал он с тихим смешком. – От невечной природы всего на свете.

– Сегодня есть, завтра нет, – сказал я. Папа кивает, но не встает, потому что погружен в мысли, как говорится.

Я не хочу размышлять о том, что у него за мысли, и так ясно, что они о чем-то грустном и, скорее всего, связанном с мамой. Поэтому я начинаю размышлять о фразе «Сегодня есть, завтра нет» – это еще и название одной из моих любимых песен группы «Рамоуны». Она из их медленных и грустных. Из альбома «Ракета на Россию», и это трек сразу после «Пляжа Рокауэй» на первой стороне пластинки[101]. Наверное, поэтому я так хорошо ее знаю – потому что когда Томми только купил этот альбом, он крутил его раз сто в день. Томми обожал «Пляж Рокауэй», потому что эта песня, очевидно, классная, а пляж Рокауэя наша семья любила еще до того, как его полюбили «Рамоуны».

Наконец папа встает, его замок теперь – всего-то бугорок, и говорит, что пора возвращаться в реальный мир. Мы садимся в машину, прощай, пляж Рокауэй. Рок, рок, Рокауэй-Бич. Рок, рок, Рокауэй-Бич. Прощай, пляж Рокауэй.