Папа велел мне взять с собой любую из новых книг, и я взял «Старика и море». Пытался читать тут как-то раз вечером, но так и не смог втянуться, поэтому очень надеялся, что, когда мы приедем к Свенске, он не станет меня доставать и, может, вообще позабудет, что велел взять книгу, но в ту субботу целый день лил дождь, поэтому на пляж мы не пошли, а Свенска не захотела играть со мной в джин-рамми, как обычно, и спросила у папы, есть ли у меня что-нибудь почитать.

– Ага, у него есть книжка, – говорит он. – А ну-ка, бери ее и садись за чтение.

Наверное, я закатил глаза, и Свенска это заметила.

– Нечего глаза на отца закатывать, юноша, а не то получишь пинка под зад, – говорит Свенска.

Настроение у нее паршивое. Наверное, из-за дождя, но это все равно не повод так рявкать, тем более что я закатил глаза не на нее, а на папу, и даже если папа – ее внук, ему уже не нужна ее защита. Наверняка она поняла, что задела меня, потому что я такое совсем не умею скрывать.

– Лицо кирпичом у тебя ни к черту, – всегда говорит папа, потому что каждый раз, когда расстраиваюсь или смущаюсь, я краснею. В школе это настоящая беда, когда монашки на тебя орут или поднимают на смех за то, что ты не знаешь ответа на какой-нибудь вопрос, а потом еще говорят всему классу, что этот вот не утруждается применять Господом даденные ему мозги. Когда такое случается, я делаюсь красным, как помидор, и всем сразу ясно, что тебе стыдно, и возникает повод доставать тебя на переменке, а дальше глазом моргнуть не успеешь – уже дерешься в столовке, потому как ну что еще делать, когда весь класс ржет над тем, что ты покраснел, как помидор, и приходится лезть в драку, чтобы отстоять свою честь, ну.

В общем, взял я книгу и уселся в облупившееся кресло-качалку, оно у Свенски стояло под окном, однако вместо того, чтобы читать, просто качался туда-сюда и смотрел на дождь.

– Перестань изображать обиженного щеночка, будь добр, – сказал папа, заметив, что я дуюсь.

– Нет. Нет. У него есть на то полное право, – сказала Свенска. – Прости, что сорвалась на тебя, но в дождливые дни у меня болит все до последней косточки, включая и настроение. – После этого она вышла из кухни и села на веранде.

Раньше, если в Рокауэе выдавался дождливый день, когда мы с Томми были маленькие, Свенска обязательно звала нас посидеть с ней на веранде. Мы раскачивались на подвесной скамейке, смотрели, как идет дождь, а она рассказывала байки про любовь всей своей жизни – про чокнутого ее мужа Эдди Фица, который наглядеться не мог лишь на нее одну. Когда Свенска говорит об Эдди, у нее тоже, бывает, появляется этот печальный взгляд, и я соображаю, что скрывать чувства в нашей семье не умеет никто. Наверное, оттуда и мое «лицо кирпичом».

– Но он умер слишком молодым, – говорит она. – Как и слишком многие молодые мужчины. Ушел слишком рано. И не от выпивки. Нет. Его убила эта проклятая пыль, он камень резал каждый день. Она его попросту задушила.

То же самое говорил Дед Максуини – что пыль эта его и доконает, так оно и вышло, и я уже решил, что, когда вырасту, ни за что не стану работать там, где нужно резать камень или дробить скалы.

Папа добавляет:

– Эдди работал под мостом Пятьдесят девятой улицы, и каждый раз, как ни поеду по этому мосту, вспоминаю, как он однажды взял меня с собой на работу. Если надо подхлестнуть себя, чтоб засесть за учебники, довольно глянуть, как Эдди Фиц режет камень.

Папа этот приемчик применяет часто. Когда мы едем по шоссе и видим мужиков, которые в жару укладывают асфальт, или когда катимся по городу в автобусе и видим людей, которые в лютый холод собирают мусор, или когда сидим в забегаловке и смотрим, как повара стоят у раскаленной плиты, а хозяин на них орет, папа говорит одно и то же:

– Видишь вон того парня? Как думаешь, он не жалеет, что слишком часто прогуливал школу?

Не одна Свенска не в духе – папа тоже мрачный и угрюмый, но не из-за дождя и не из-за старости и ломоты в костях. Все потому что мама в эти выходные решила с нами не ехать. Сказала, у нее слишком много дел по дому и что у Свенски ужасно жарко, все спят в одной комнате.

– Раньше тебе хоть бы что было, – сказал ей папа.

Она сделала вид, что не слышит.

– Томми тоже не хочет ехать. Я останусь дома, присмотрю за ним. А вы вдвоем отлично проведете время. Поезжайте, послушайте старые байки, они же вам так нравятся.

Она сказала это таким тоном, что волей-неволей подумаешь: старые байки ей не нравятся вовсе. Я видел, что это задело папу, но он никогда бы этого не показал.

В общем, Свенска не зовет меня посидеть с ней на веранде, я перестаю раскачиваться и наконец открываю книгу, и, должен признать, она оказалась очень даже неплохой. Там про старика по имени Сантьяго и пацана, который раньше рыбачил с ним, но старик уже давно ничего не ловит, и родители пацана сдают его на лодку к другому рыбаку, поэтому теперь он может помогать старику, только когда тот возвращается с моря или утром перед тем, как тот снова уходит. Я понимаю, почему мама решила, что мне это понравится: хоть действие и происходит на Кубе, там всё про рыбалку, а рыбалку я люблю, и они, как и мы, католики, на стене у них висит изображение Святого Сердца Иисусова, как у нас в спальне у родителей, а еще старик обожает «Янки» и Джо Ди Маджо – как и вообще все люди на планете.