Чудна́я это штука – запахи. Как они способны вернуть человека в какое-нибудь прошлое время и место. Такое делается со мной, когда я чую запах рыбы, трубки Деда Максуини или маминых духов. Не знаю, какой марки у нее духи, но, если у какой-нибудь женщины в магазине такие же, я сразу вспоминаю тот день много лет назад, когда мама потащила меня в город, в «Мэйси»[92], покупать папе подарок на День отца. Ехать до ужаса не хотелось, потому что какому нормальному пацану охота ходить с матерью по магазинам. А что и того хуже, мы поперлись на Манхэттен, а это означало, что пропадем там на целый день. Не помню, что́ мы там ему купили, наверное свитер, перчатки или галстук, и уверен, что все это можно было найти в торговом центре «Зеленые акры» возле нашего дома, но мама обожает мегаполис и хватается за любой повод, лишь бы снова запрыгнуть в поезд и туда рвануть.

Обычно я терпеть не могу такие поездки, но в тот день вышло по-особенному: после «Мэйси» мы протопали пешком до самого Центрального парка, а это больше двадцати кварталов. Мы шли по Пятой авеню, потому что мама говорит, что в целом свете нет улицы краше, и все это время держала меня за руку. Тогда я был еще маленький и рад был держаться за ее руку, да и был бы постарше, все равно порадовался бы, потому что в городе никто меня не знал и никто не стал бы дразнить мамкиным сынком. В тот день я сообразил, что мама моя красавица: пока мы шли, мужчины в костюмах, парни, стоявшие на углах улиц, и даже легаш, который регулировал движение, оборачивались и улыбались ей. И она улыбалась в ответ, и никаких в тот день грустных глаз.

Мы подошли вплотную к парку и там остановились у витрины ювелирного магазина. За стеклом виднелось бриллиантовое ожерелье, и мама сказала, что когда-нибудь я так преуспею, что смогу купить ей что-нибудь такое. Вместо ожерелья мы купили по хот-догу с лотка с «грязной водой», сели на скамейку в Центральном парке и стали смотреть на уток. Мимо проходили всё новые мужчины в костюмах, улыбались и здоровались, и мама улыбалась в ответ. Во всех этих улыбках было что-то странное, и я встал и метнул уткам кусок моей булки.

– А здорово было бы, если б жили мы с видом на этот парк? – сказала она, показывая на большие жилые дома. – Когда я училась в школе, мы с подругами гуляли тут во время обеденной переменки и выбирали, в каких пентхаусах на Пятой авеню будем жить, когда выйдем замуж.

Я ответил, что не хотел бы жить в городе, мне нравится наш дом, наш задний двор, наше крыльцо и наша улица, и, если бы мы переехали, я бы по всему этому скучал.

Она сказала:

– Да ты просто ничего другого не видел. Поэтому я и взяла тебя сегодня в город. Мир большой, и ты должен это понимать. В жизни есть не только улица Мальборо.

Она вновь умолкает, и я отворачиваюсь, делаю вид, будто смотрю на уток. Через несколько минут она встает и берет меня за руку:

– Пойдем. Уже поздно. Не надо нам быть в парке, когда стемнеет.

К счастью, она не пускается рассказывать, каким безопасным парк был, когда она была девочкой, и как можно было пройти от Пятой авеню до Западной Центрального парка без всякого страха, потому что она говорит это каждый раз, когда кто-нибудь заикается о Центральном парке.

На Площади Колумба мы садимся в метро до Пенсильванского вокзала. В поезде она не сдерживается:

– От города этого сердце вдребезги, а? Только что ты на Пятой авеню, смотришь на прекрасное ожерелье в витрине «Тиффани», будто ты какая-нибудь Одри Хепбёрн[93], а через минуту – уже в исписанном граффити вагоне метро, переступаешь через бедолагу, который спит на картонке.

Что на это ответишь? Не могу я ей сказать, что мне нравятся граффити и куда интереснее сидеть в поезде, разглядывать людей и подслушивать их разговоры, чем смотреть на ожерелья и наблюдать, как чужие дядьки подмигивают и свистят вслед моей маме.

Разумеется, на Пенсильванском вокзале она принялась рассуждать про старый вокзал, который снесли, когда ей было чуть за двадцать, какой он был красивый, как они с подругами с работы приходили в обеденный перерыв протестовать против сноса, как ревели, когда раскачивались чугунные шары, крушившие стены, и как никому не было дела до умельцев, которые резали камень и высекали по мрамору, потому что никто не думает о таких вещах – так же, как никто не думает о ее отце, проезжая по тоннелю Линкольна, и благодаренье за Джеки О., а то и с Центральным вокзалом обошлись бы так же[94].

Когда мы сели на поезд Лонг-Айлендской железки, я так устал от ходьбы и еще больше – от разговоров о том, как раньше было и до чего ужасно все теперь, что просто хотел подремать, но мама, когда я положил было уже голову на пустое сиденье рядом с нами, не дала мне – мало ли кто сидел здесь до нас, – свернула свое пальто мне вместо подушки, и я уснул у нее на коленях, и в носу у меня витал запах ее духов.