Было у меня подозрение, что Дед Максуини болен, еще несколько месяцев назад, когда мы ехали в нашем новом автомобиле в Бронкс, чтоб навестить их с Гиллиган. Кстати, наш «новый» автомобиль на самом деле не новый. Как я уже говорил, мы не покупаем новые автомобили – мы покупаем старые подержанные рыдваны, и, когда папа не смог разобраться, отчего наш предыдущий рыдван «Пинто» не заводился, заказал его вывоз в мастерскую «Эксона», где Магси, наш автомеханик, сказал папе, что пришла пора на свалку.

– Прах к праху, – произнес отец, поскольку крылья, задний бампер, водительскую дверцу и почти весь двигатель мы покупали на свалке.

Если ваш отец пригоняет домой новую подержанную машину каждые пару лет, одна хуже другой, от этого делается немножко неловко. Возможно, даже более неловко, чем из-за еды в безликих упаковках. Но этот автомобиль еще хуже – и не только оттого, что это паршивая машина, а потому, что отец купил этот кусок металлолома у одной семьи, с чьими детьми мы учимся в одной школе. Но что еще унизительнее: эта семья – из шелудивых, чьи дети с виду вообще не умываются, у них сальные волосы с перхотью, а одежда вся мятая и в пятнах, и я уверен, что они и душ никогда не принимают, потому что хуже ЗТ[82] не представить себе. У нас в школе таких семей немного. Даже родители этих детей смотрятся неумытыми. Папа говорит, «опрятность у них в списке приоритетов невысоко». На их машину оно тоже, кажется, распространялось. Когда я впервые влез на заднее сиденье, на полу под ногами обнаружились старые газеты, пустые банки из-под газировки, фантики от конфет, несколько вонючих старых пляжных полотенец и две канистры из-под масла. Угадайте, кому досталось все это выгребать?

В семье, у которой мы купили эту развалюху «Дельта-98»[83], есть сын, он на несколько лет старше меня. Его зовут Питер Питерз. Я вообще не понимаю, зачем родители назвали его Питером, если фамилия у них Питерз. Мало того что имя и фамилия одинаковые – это уже само по себе странно, так еще и инициалы «П. П.», а с такими инициалами тебя будут дразнить каждый день твоей жизни, потому что все будут звать тебя «П. П.». Не «П. П.», а именно «пи-пи», а когда дети это произносят, они изображают, будто придерживают свои письки и ссут. Вдобавок его зовут Пис-сака, Пипкин и Поросенок Пен – как того персонажа из комиксов про Чарли Брауна[84], который такая замарашка, что вокруг него висит облако пыли. Как этот пацан – он такой же грязнуля.

Будь я ребенком, которого родители не заставляют мыться, чистить уши, мыть голову и выскребать дрянь из-под ногтей, я хотя бы не усугублял положение тем, что до сих пор ковыряю в носу и ем это, но Пис-сака так и делает и даже не пытается этого скрывать. Сидит за столом в столовой, прямо посреди кафетерия, копается в носу, будто золото добывает, вытаскивает здоровенную мокрую соплю, та свисает у него с грязного пальца. Она такая длинная и густая, что для того, чтобы ее съесть, ему приходится высовывать язык и наклонять голову вбок, чтобы под нее подлезть. И ему, похоже, без разницы, что вся школа на него смотрит, пусть вся столовая и начинает скандировать: «Пи-пи – Па-рась Пен – Пис-сака», пока Бычиха не поднимает голову от своего стола в начале зала, глаза злые, физиономия красная, и все сразу замолкают. Но соплю он все равно съедает.

Я спрашиваю у папы:

– Чего нам приперло купить машину у этих?

Он ответил:

– Потому что она продавалась и цена была подходящая. А что? Тебя что-то не устраивает?

– Нет, – говорю. Он не в настроении, и я решаю не заикаться насчет засохших козявок, которые я нашел под днищем заднего сиденья, пока выгребал старые газеты, пустые банки из-под газировки, фантики, вонючие пляжные полотенца и канистры из-под масла. Я знал: если скажу про козявки, придется их оттирать, а я к этим мерзким засохшим соплям прикасаться не собираюсь.

Томми, увидев новую машину, обозвал ее «говномобилем», потому что она снаружи коричневая, весь салон у нее коричневый и «сама вообще кусок говна». Наверное, уже пора привыкнуть к таким вот старым дрянским развалюхам, как говномобиль, потому что у нас всегда были только такие, кроме одного раза в 1972 году, когда мы купили новенькую «Шеви-Импалу». Я тогда был слишком маленький, чтобы ее отчетливо помнить, но видел на семейных фотографиях. Ее угнали, когда папа однажды поехал на ней на работу. Представляете, кто-то просто взял и прямо с улицы украл у полицейского машину, припаркованную в одном квартале от участка?

– Это Нью-Йорк, сынок. Земля свободных, обитель борзых, – сказал он. – Вот потому мы больше и не покупаем новые машины.

По дороге в Бронкс пошел дождь, и мне стало легче: это значило, что я ничего веселого с друзьями все равно не пропускаю. Сидим мы с Томми сзади в говномобиле, и вдруг, без всякой причины, Томми давай лупить меня кулаком в бедро, отчего у меня немеет нога. Отец грозит остановиться и надавать Томми как следует, но мама хочет только тишины и покоя, поэтому велит мне перелезть вперед и сесть между ней и папой. Томми от этого счастье – он теперь может растянуться на всем заднем сиденье. Через пару минут он уже храпит, отсыпаясь после очередной пьянки.

Мы едем дальше, и тут я показываю на машины на обочине, обворованные под ноль. Если у тебя ломается машина, и ты оставляешь ее на трассе, чтобы сходить за бензином или найти таксофон и вызвать эвакуатор, почти гарантировано, что к твоему возвращению с нее что-нибудь скрутят. Если уйдешь ненадолго, обычно снимают колпаки. Если надолго – заберут и колеса. А если оставить на ночь, исчезнет всё: двери, крылья, бамперы, сиденья, даже руль.

Мама в ужасе: боится, что эта новая развалюха сломается, и нам придется остановиться на Большой центральной магистрали и сидеть в машине, пока папа не вернется с эвакуатором. Такое уже было прошлой зимой на Бронксской скоростной. У нашего старого «Пинто» не работал датчик топлива, поэтому каждый раз, когда папа заправлялся, он записывал на карточке, приколотой к солнцезащитному козырьку, сколько галлонов залил и сколько миль пробег. Так он отслеживал, когда пора снова заправляться. И вот в декабре прошлого года «Пинто» расчихался, а потом просто заглох прямо посреди шоссе – тут папа сразу понял, что дело нечисто. Мало того что мы устроили пробку, стало еще хуже, когда мы с Томми помогали толкать машину к обочине, а все эти чокнутые нью-йоркские водилы сигналили, орали и называли нас шмуками, козлинами и обсосами. Папа не из тех, кто позволяет так обращаться к его детям, поэтому он орал в ответ, показывал средний палец, предлагал съехать на обочину и сказать это ему в лицо, а мама сидела за рулем и орала нам, чтобы мы, ради Христа, просто толкали, и всё. Когда мы наконец дотащили машину до обочины, папа сгреб Томми.

– У тебя один шанс сказать правду. Ты с этими своими дружками-засранцами брал машину на этой неделе?

Томми кивнул. Я знал, что он скажет правду, потому что папа у нас полицейский, их учат распознавать ложь.

– То есть мало того, что ты украл мою машину и поехал без разрешения, не имея даже прав, ты еще и настолько тупой, что не смог замести следы и ее заправить?

Томми жмет плечами.

– Это все, что ты можешь сказать в свое оправдание?

Томми ему:

– Я не думал, что столько бензина израсходовал.

Это выводит отца из себя, потому что Томми произносит это так, будто ему вообще наплевать и растереть.

– Значит, из-за твоей тупости, спеси и безответственности я должен идти искать заправку и оставлять тебя, твоего младшего брата и мать на обочине. Но знаешь что? Я этого делать не буду – это будешь делать ты.

Вмешалась мама:

– Ты же не отправишь его одного по этому шоссе, да еще в Южный Бронкс искать заправку!

– А какие варианты? Мне идти и оставить вас всех здесь? Или нам всем идти, а машину оставить стервятникам? Ему семнадцать. Справится. И это из-за него мы тут завязли.

Папа выдал Томми канистру и баллонный ключ из багажника, который у «Форда-Пинто» находится спереди, потому что двигатель сзади. Это для владельцев «Пинто» та еще беда, поскольку, если в такую машину вреза́лись сзади, она могла взорваться, поэтому ее иногда называли «четырехместное барбекю». Так или иначе, папа велел Томми идти по магистрали до следующего съезда и искать заправку.

– Канистра – для бензина. Ключ – на случай, если кто-нибудь попробует к тебе лезть.

К счастью, никто не попытался, и через час он вернулся с бензином.

* * *

Чтобы добраться из нашего дома в Бронкс, мы обычно едем по мосту Трогз-Нек, но сегодня едем по Кросс-айлендской магистрали, потом по Большой центральной, дальше на Трайборо, потом срезаем через Манхэттен и переезжаем по мосту Уиллис-авеню. Этим маршрутом проезжаем мимо большого парка во Флашинг-Медоуз, рядом со стадионом «Шэй»[85], где в 1964 году проходила Всемирная выставка. Всякий раз, когда мы здесь оказываемся, папа начинает поддразнивать маму из-за греческого парня, с которым она встречалась до знакомства с ним.

– Ну все, ребята, приготовьтесь снова слушать про Бенни Баклаву и про то, как вашей маме было чудесно на Всемирной выставке[86].

Мама просто смеется.

– Его звали не Баклава, и ты это прекрасно знаешь. И вообще он был очень милым молодым человеком.

Кажется, этот Бенни-грек был каким-то чемпионом по плаванию или вроде того и на выставке участвовал в водных представлениях. Поскольку мама ходила смотреть на него каждый раз, когда он выступал, она много времени провела на выставке и знает о ней все. Любимый ее аттракцион, который она очень любит нам показывать, – развалины «Акватеатра», потому что именно там выступал Бенни. Сейчас театр разрушается, и это еще один повод, из-за чего у мамы сердце вдребезги.

– Ребятки, вы бы видели, как это смотрелось в шестьдесят четвертом. Словно попал в будущее, – говорила она. – Столько надежды рождалось внутри. А теперь вы гляньте. Развалины. Ржа и гниль.

Она рассказывает нам про «Унисферу» – огромный глобус, который до сих пор видно с шоссе. Показывает павильон Нью-Йорка с «Палаткой предстоящего» и тремя смотровыми башнями, которые теперь покрыты пятнадцатилетним слоем голубиного дерьма. Я спрашиваю про две старые ракеты, которые там все еще стоят, и она говорит, что это всё, что осталось от «Космического парка». Обожаю глазеть на те ракеты, прижимаюсь лицом к стеклу, чтобы разглядеть получше, но дождь крепчает, и поди разгляди что-нибудь.

По правде говоря, всегда немного уныло это – видеть место, которое мама так любит, а оно превратилось в развалины, гниющие и ржавеющие, однако в такой вот дождливый день оно еще тоскливее. Мы уезжаем все дальше от старой территории Всемирной выставки, мама умолкает, и я снова вижу в ее глазах печаль. И чувствую, что появилась она и в моих глазах. Может, грусть заразна, а может, это у нас семейное, как веснушки у меня на носу, доставшиеся от мамы, а ей – от ее мамы, хотя она почти не помнит у той на носу никаких веснушек, потому что ее мама умерла, когда моя мама была маленькой, и она едва ли вообще что-то про нее помнит, и есть всего одна фотография, а на ней бабушка на палубе корабля по дороге из Ирландии сюда, снимок старый, зернистый, черно-белый, и не разберешь, были у нее веснушки или нет, но Дед Максуини говорил, что ой да, красавица была, все лицо усыпано веснушками, оттуда они и у тебя, молодой человек, вот как есть.

* * *

Грусть не прошла и когда мы приехали к Деду и Гиллиган, потому что Дед стал старый и, видно, уже тогда был болен: едва вставал с кресла. Мне сделалось странно от его вида – таким он стал слабым, будто жизнь почти вышла из него, и я вспомнил, как чувствовал себя виноватым за то, что мне не хотелось сюда ехать, хотя в детстве я обожал бывать у него в квартире. Может, потому что я подрос, а когда растешь, с бабушками и дедушками становится скучно. Но, мне кажется, в основном все из-за того, что Деду не по силам стало то, из-за чего с ним когда-то было весело.

Раньше Дед водил нас с Томми на крышу, откуда видно стадион «Янки», и, если шла игра, слышалась толпа, комментаторы и орга́н, будто сидишь прямо на трибуне, даже если поля не видно. Дед не любил бейсбол, потому что был, как он говорил, «падди-с-корабля», но знал, что мы-то бейсбол любим, и всегда подстраивал так, чтобы мы приезжали в дни игр. Но сегодняшнюю игру отменили из-за дождя, и на крышу мы не пошли.

Когда выпадало не бейсбольное время, он звал нас на пожарную лестницу, когда выходил туда курить трубку. После того как он женился на Гиллиган, ему пришлось курить на улице, потому что она не переносила запах табака и не позволяла курить в квартире. Мне это казалось странным, потому как я обожал этот запах, и теперь каждый раз, когда чувствую запах трубки, думаю о Деде.

– Ребятки, пройдемте-ка в мой кабинет, обсудим положение дел в мире, а? – говорил он, вылезая в окно.

Мы с Томми выходили к нему и усаживались на старые деревянные ящики из-под молока, а он стоял у перил и смотрел вниз, на улицу и на Гранд-Конкорс. Когда он раскуривал трубку, невозможно было не смотреть на его руки. Как перчатка ловца Тёрмена Мансона[87], говорил папа, – огромные, распухшие, пальцы толстые, как итальянские колбаски, и кривые от постоянных переломов на работе.

– Нельзя всю жизнь дробить камень и не размозжить при этом палец-другой. Вот как есть, – говаривал Дед.

Он был «землеройкой» – это вроде шахтера, только не уголь или алмазы они выкапывают, а строят тоннели, например тоннель Линкольна[88], которым Дед особенно гордится. Как ни поедем в Нью-Джерси к маминым братьям Майку и Марку – всегда именно через тот тоннель.

– Это всё работа моего отца, – говорит мама, пока мы едем по тоннелю из Манхэттена. – Вон она, вокруг нас. – Мы едем по Линкольну, и в маминых глазах никакой грусти, только гордость.

К тому времени, как добираемся к дяде Майку, Дед уже сидит в кухне и курит трубку, потому что в доме Майка мужчине можно спокойно курить трубку, и на пожарную лестницу под удар стихий его никто не выставит, вот как есть.

– Через Линкольн ехали? – спрашивал у нас Дед по приезде.

– Через него, – отвечали мы.

– А вам известно, кто отдал годы и годы своей жизни этому тоннелю, чтобы вам и вашим не приходилось переправляться через Хадсон паромом, а?

– Знаем.

– Мы хорошо поработали, тот тоннель – кусок истории, он переживет всех нас, пусть бы даже мои годы, пока я рыл ту дыру, меня и прикончат.

Понимаете, когда строят тоннели, сперва забуриваются очень глубоко под землю, потом закладывают в скалу динамитные шашки и взрывают ее. А потом землеройки спускаются в ту дыру и собирают огромные обломки камня, грузят их в шахтерские вагонетки и отправляют наружу.

– Но тоннель кишит мелко-мелко раздробленным камнем и пылью, они везде кругом, и, когда дышишь, чувствуешь, как воздух с трудом проталкивается тебе в горло, вот как есть.

Так послушаешь – хуже работы на свете нет, особенно если посмотреть на Дедовы руки, и я всегда ломал голову, чего он просто не стал пекарем, приехав в Америку, в Ирландии же он именно этим и занимался, я знаю, что печь хлеб ему нравилось, потому что у него в коридоре висит фотография: он молодой, с улыбкой на лице, гордо стоит рядом с фургоном пекарни Максуини и со своим конем Терренсом Джозефом[89] – а это, между прочим, был лучший конь во всем графстве Уэстмит, вот как есть, и я до сих пор по нём скучаю, так-то оно…

– Да и то была тяжелая работа: вставать до рассвета и целый день у горячей печи, – добавлял он. – Только все равно не так тяжко, как спускаться в яму, долбить камень и пыль глотать. Но в Бронксе на ирландских пекарей спросу не было, когда вокруг кишмя кишат итальянцы.

Любимей всего мне было заявляться к Деду по субботам, потому что после ужина все его старые друзья-ирландцы собирались к нему на «сейшун»[90]. Обычно это были одни и те же трое, но иногда приходило и девять, и десять человек. Среди них был Брейди, он как раз и играл на скрипке на поминках, еще один парень с гитарой и Фрэнки с аккордеоном. Сам Дед ни на чем не играл, зато умел петь. Когда начиналась музыка, он подсаживал нас с Томми на кухонную стойку и говорил:

– Слушайте внимательно, ребятки, эти песни, они про нас.

И потом они часами играли, пели и танцевали. Даже мама с папой иногда присоединялись. Папа не знал слов ни одной из тех старых ирландских песен, а мама знала все – еще со времен, когда сидела на барных табуретах в пабах на Третьей авеню, дожидаясь, пока Дед допьет свою пинту и допоет песню, прежде чем отправить ее «элькой» домой с тем, что осталось от его зарплаты.

Однажды на пожарной лестнице Дед разрешил нам с Томми затянуться из его трубки. Томми сказал, что ему понравилось, и даже не закашлялся. А я, видно, затянулся как-то не так: кашлял потом минут десять, Гиллиган услышала и смекнула, что к чему, и устроила Деду разнос.

– Ну шикарно вообще – давать мальчишкам курить трубку. Того и гляди поведешь их в паб за пинтой, вот как есть.

Дед подмигивает, мы смеемся, а Гиллиган уходит, сердито пыхтя.

– В следующем году, парни, пойдем за пинтой, – говорит он.

Однако следующий год наступил, но за пинтой мы уже не пойдем, потому что Деда больше нет.

* * *

По дороге домой я спросил, нельзя ли заехать на рыбный рынок на Фултон[91], но родители говорят, что день выдался долгий, они устали и хотят поскорее домой.

– К тому же в это время мы просто поедем через Трогз-Нек и будем дома в два счета, – сказала мама.

Рыбный рынок на Фултон-стрит, чтоб вы знали, – это такое место на Манхэттене, куда доставляют всю рыбу для Нью-Йорка, а потом развозят ее по магазинам и ресторанам. Папа взял нас с собой туда несколько лет назад, когда мы возвращались от дяди Майка. Было очень поздно, часа три или четыре пополуночи, мы вкатились в Манхэттен через тоннель Линкольна, потом поехали в Бруклин через тоннель Бруклин-Бэттери и дальше по Окружной магистрали на Лонг-Айленд.

– Давай завезем мальчишек на рыбный рынок, – сказал тогда папа. – Пусть посмотрят на него, когда там самая беготня.

– В такое-то время? Нет. Пора уже домой, – сказала мама.

– Тут всего две минуты крюк. И дороги все равно пустые.

– Но я тебя знаю: ты с кем-нибудь разговоришься, и мы проторчим там до рассвета.

Я затаил дыхание. Я такое уже видел. В таких раскладах родители могли либо спокойно договориться, либо начать большую ссору – в зависимости от того, что папа скажет дальше.

– Да ладно, мальчишкам понравится. Особенно Томми.

А Томми тогда еще любил рыбалку, дело было много лет назад, когда он еще был хорошим пацаном, и он взялся уламывать маму, и, как я говорил, Томми тогда ходил у нее в любимчиках, и потому она, конечно, согласилась, хотя было видно, что все равно недовольна.

Безумней места, чем рыбный рынок на Фултон, и не придумаешь. Все улицы забило грузовиками, толпы работяг в фартуках и резиновых сапогах гоняли тележки туда-сюда от причалов к складам, а в грузовиках и тележках было полно всякой рыбы: тунец, лосось, меч-рыба, морской окунь, полосатый окунь, морские гребешки, бухтовые гребешки, моллюски, мидии, омары и мамины любимые – устрицы.

– Мама твоя с этой ее тягой к устрицам мнит себя аристократкой какой-то, – сказал папа.

Само собой, папа знал там одного из главных, которого называл Профессором, и, само собой, Профессор обрадовался папе, потому что тот в свое время помог ему, когда сына Профессора поймали на угоне машины, а потому в подарок маме Профессор выдал несколько дюжин устриц, чтобы она не злилась, пока мы все-таки проторчали на рынке до рассвета, как она и предсказывала. Профессор объяснил нам и то, что раньше устрицы были такими дешевыми, что их можно было купить прямо на улицах с тележек, как сейчас франкфуртские сосиски с тележки хот-догов.

– Вот почему Перл-стрит так называется. Не из-за жемчуга внутри устриц, а потому что люди съедали устриц и бросали пустые створки себе под ноги, и целый квартал блестел, как жемчужина.

– Видишь, – сказал папа, – вот почему его зовут Профессором. Он про рыбный рынок знает больше, чем кто бы то ни было в Нью-Йорке.

Здесь мне страшно нравилось все подряд: как торговцы рыбой перекрикивались с водителями грузовиков, как водители перекрикивались друг с другом, как у причалов разгружали лодки, как рыбу укладывали на лед в старых деревянных лотках. Всё было таким шумным, суетным и захватывающим… кроме запаха.

– Если у тебя чувствительный нос, парень, то Фултон-стрит не для тебя, – сказал Профессор.

Когда взошло солнце и мы снова сели в машину, чтоб ехать домой, мама улыбнулась папе и сказала:

– Мальчишкам понравилось. Хорошо, что заехали, несмотря на запах.

С тех пор, как унюхаю запах рыбы, я думаю не о рыбалке с папой, а о рынке на Фултон и о том, как мама улыбалась на переднем сиденье. Но сегодня мы туда не заезжаем, а просто едем прямиком домой – и на переднем сиденье нет ни единой улыбки.