Сегодня вечером из-за поминок по Деду я пропустил бейсбольный матч. Мы до сих пор играем в июле, когда у всех остальных сезоны Малой лиги уже закончились, потому что те лиги – они для богатых детей, которые в июле и августе уезжают в летние лагеря. Мы шутим, что наш летний лагерь – это улица Мальборо, и в нем куда веселее, чем таскаться по лесу или грести на дрянском каноэ.

Обожаю, когда матчи приходятся на будние дни, потому что они тогда обычно вечерние, мы играем при свете прожекторов, и, понятное дело, после заката попрохладнее. А по выходным игра может быть и в восемь утра, а в такое время никому не хочется ничего, только смотреть телевизор, или в полдень, в августе, когда жара под тыщу градусов, влажно и липко и солнце такое яркое, что уже не до бейсбола, во что вообще невозможно поверить, если сидишь в школе в какой-нибудь февральский снежный день.

Надо понимать, мы с друзьями просто помешаны на бейсболе и играем во все его виды, какие только можно придумать. Ступбол, виффлбол и стикбол[60] самые популярные, потому что в них можно играть, даже когда пацанов участвует совсем мало, поскольку мы играем «на автоматы» и не бегаем по базам, а потому полевые игроки не очень-то нужны. «Автоматы», чтоб вы знали, это когда выбираешь на улице ориентир вроде люка, припаркованной машины, дерева или пожарного гидранта, и, если мяч пролетает дальше него, это определяет, какой получился удар. Например, если я пробиваю дальше люка напротив дома Хоровицев, это двойной, если дальше знака «Осторожно, дети» на телефонном столбе, это тройной, а если мяч улетает за «Линкольн-Континентал», припаркованный на подъездной дорожке у Тони Казубы, это хоум-ран. Когда играем в ступбол, для «автоматов» нам годится дом через дорогу: если попал в кусты, это двойной, если ниже окон второго этажа – тройной, если выше окон – домашняя, а если разбил окно – уноси ноги к чертям.

Мой дом стоит на углу Мальборо и Пейдж. «Стадион “Четыре угла”» – так мы называем этот перекресток, потому что используем четыре угла как бейсбольный ромб. Базы ставим, только когда из нашего района набирается пацанов для большой игры. Если очень повезет, удается сыграть девять на девять, но обычно играем четыре на четыре. Если не хватает людей для питчера, приходится «бить самому себе», то есть, отбивая, подбрасываешь мяч сам себе и бьешь по нему. Игры на стадионе «Четыре угла» нам нравятся больше всего, потому что они гораздо больше похожи на настоящий бейсбол – с беготней по базам, двойными аутами и осаливанием. Угол моего дома – это «дом», а три остальных угла – первая, вторая и третья базы. Дом на углу второй базы принадлежит миссис Янсен, и парадную лужайку ее мы используем как центр поля. Она из этих старых бабок, первых поселенок, но из дому вообще не выходит. Видишь ее, только когда она берет ведро с водой – мы надеемся, что это просто вода, – и пытается выплеснуть содержимое из окна второго этажа на того, кто играет в центре поля. Есть у нее и боковой двор с одним из самых больших старых кленов на улице, но он весь зарос плющом, плющом затянуло и весь двор сбоку, и поэтому, если мяч туда улетает, это «граунд-рул дабл», потому что искать его можно час с лишним. Когда шаришься в том плюще, мы ставим одного парня на шухер, потому что это обычно самый подходящий момент для миссис Янсен выплеснуть ведра черт знает чего, поскольку ты для нее легкая мишень – прямо под окном.

Прорву мячиков мы теряем и в канализации. У нас на углу есть решетка ливневки, поэтому если у «дома» идет игра и бросок плохой, мяч может туда провалиться. Знаю, может показаться, что такое случается редко, но вы не представляете, сколько мячей пропадает у нас в канализации что ни лето. Если давно не было дождя, мой друг Марк сует туда руку, чтобы достать мяч, потому как из всех нас он самый высокий, и у него самые длинные руки, но он это дело не любит, потому что клянется, будто однажды его там укусила крыса, хотя никто из нас этого не помнит. Если папа дома, он берет лом, поддевает крышку люка на тротуаре и вылавливает все мячи рыболовным сачком. Если же был дождь, мячи плавают вместе со всяким мусором, который смывает с улицы, и это очень даже гадость. В общем, даже если мы их оттуда и вытащим, играть дальше нельзя, потому что мячи насквозь мокрые и воняют канализацией, особенно теннисные, их приходится бросать в ведро с мылом, а потом сушить на солнце день-другой. Если такое случается посреди игры и нам все равно охота играть дальше, приходится гнать на великах к загородному клубу и рыться в кустах за теннисными кортами, чтобы добыть новых мячиков, которые богатеи поленились искать.

Короче, матчи Малой лиги по будням мы играем вечером, потому что это лига, где нас тренируют отцы, а им сперва надо вернуться с работы, прежде чем тренировать. Вечерние игры еще и намного веселее дневных, потому что трибуны забиты родителями, братьями и сестрами игроков, и нет ничего лучше, чем слышать, как толпа орет, когда ты делаешь бросок в падении или пробиваешь по центру и тем обеспечиваешь удачную пробежку. Хотя иногда публика становится немножко буйной. Обычно это происходит, когда чей-нибудь отец приносит на игру пару шестериков пива, а в спорном положении судья отправляет его сына в аут или тот выбывает на третьем страйке, даже не попытавшись ударить по мячу, а папаше-с-шестериком такое решение не нравится, он начинает орать и ругаться на судью, а следом чей-нибудь папаша из команды соперников орет ему, чтобы заткнулся и дал судье спокойно работать, и не успеешь оглянуться, как уже двое папаш дерутся на парковке.

Я далеко не такой хороший бейсболист, как братец Томми. Томми говорит, это все потому, что я боюсь мяча. Я отвечаю, что имею право бояться мяча, потому что мне в игре два раза ломали нос. Первый раз это произошло, когда я играл на первой базе против команды «Шаровые молнии Святого причастия». Надо сказать, у нас в лиге странные названия команд. Вместо того чтобы называться «Янки», «Меты»[61] или «Гиганты», как в большинстве лиг, наши команды названы в честь церквей, лож и районных ассоциаций. Моя команда – «Гибсонские кукушки-подорожники», а Томми играл за «Гибсонских львов», потому что наши команды спонсирует Ассоциация граждан Гибсона. На прошлой неделе мы играли с «Щитами полицейского клуба мальчиков», неделей раньше – с «Ополченцами Союза ветеранов зарубежных войн», а сегодня играем с «Синими куртками Американского легиона». Обидно, что у нас такие дурацкие названия команд, потому что из-за этого у нас еще и такие же дурацкие унылые формы и бейсболки, в отличие от ребят из других лиг, у которых крутая форма – как у команд из высших лиг.

А теперь давайте я вам расскажу, как мне сломали нос в первый раз. Было два аута в нижней части седьмого иннинга – в нашей лиге играют только семь иннингов, – и у команды соперников, «Дьяконов Святого таинства», была на третьей базе победная пробежка. Я играл на первой, и один парень из «Святого Таинства» отбил слабенький граундер нашему шортстопу по прозвищу Хрыч. Мы зовем его Хрычом, потому что он вещает как какой-нибудь древний мудрец. Например, когда мы ноем насчет очередности отбивающих, он заявляет что-нибудь вроде: «Не нам рассуждать, нам либо делать, либо погибать!»[62] Поди пойми, о чем он вообще толкует. Короче, Хрыч бросается к тому паршивенькому мячу, перехватывает его прямо голой рукой и швыряет мне эдаким чокнутым боковым броском, каким он умеет, я выставляю перчатку, готовлюсь принять, но этот парень из «Святого таинства» оказался настоящим бесом в смысле прыти, потому что как рванет по линии к первой базе, и положение будет непростое. И тут в последнюю секунду я поступаю глупее некуда. Я смотрю на беса прыти и отвожу взгляд от мяча, чего делать нельзя ни в коем случае, потому что, если отвести глаза от мяча, можно получить прямо по клятому носу. Что со мной и случилось. Бам. Треск. Хрясь. И тут же нос у меня превратился в кухонный кран, и всю форму мне залило кровью. Не то чтоб меня это особо волновало, поскольку форма у нас убогая, а потому мне было плевать, но хуже всего оказалось то, что бегун добрался до первой базы, игрок с третьей успел набежать, и мы проиграли матч. Потом, когда я сидел на трибуне, в носу – ком салфеток, Хрыч сказал:

– Это было буквально, что называется, «добавить униженье к увечью»[63]. – Я вот это и имею в виду насчет Хрыча. Какой пацан станет так выражаться?

Во второй раз я сломал нос в прошлом году. Тренер перевел меня на третью базу, в «горячий угол», но быстро выяснилось, что и там я играю так себе. В одном матче два разных граундера пролетели у меня между ног и укатились в аутфилд. Это произошло потому, что я совершил два смертных греха инфилдера. Я не опустил перчатку до самой земли – и снова отвел взгляд от мяча. Но в этот раз отвернулся не из-за бегуна, а потому что мяч летел слишком быстро, и я испугался, что мне снова нос сломают. После игры мне было жутко стыдно, потому что кому охота оказаться тем самым парнем, у которого не один, а два мяча подряд пролетают между ног. По дороге домой отец спросил, хочу ли я вообще дальше играть в бейсбол.

– Конечно, хочу. Я люблю бейсбол, – сказал я.

– Тогда тебе придется преодолеть свой страх перед мячом. Как думаешь, сможешь?

– Ну, наверно.

– Наверно или точно?

– Точно?

– Это вопрос или ответ?

– Ответ.

– Лады, раз так. Этим и займемся, – сказал он. Я уже тогда понял, что добром это не кончится.

Мы поехали на поле у старшей школы, отец поставил меня у защитной сетки, и давай бить по мне граундеры, заставляя держать взгляд на мяче и опускать перчатку до низа.

– Сейчас ударю посильнее, – сказал он, шагнул ближе и ударил. Мяч отскочил от камня и угодил мне в плечо.

– Убило? – спросил отец.

– Нет, – ответил я. Хотя больно было адски.

– Вот видишь, – сказал он. – Бояться нечего.

Он бил все сильнее и подходил все ближе, а я ловил почти все, как Грейг Неттлз[64] в лучшие годы, пока один мяч не слетел с биты лайн-драйвом. Я его даже не увидел, потому что слишком долго смотрел в землю перед собой, ожидая очередной граундер, что лайн-драйва не ожидал даже. Отец его тоже не ожидал.

– Как только мяч слетел с биты, я подумал: «Ну все, ему хана», – рассказывал он за ужином маме и Томми. – Бедный пацан смотрит в землю, ждет граундера, а тут ракета летит прямо ему по сусалам. Без вариантов.

Томми рассмеялся. Мама нахмурилась.

– Я пытался его предупредить, но было поздно. Через секунду он уже плашмя на земле, кровища хлещет из носа, сам кричит и плачет.

– Надеюсь, ты собой гордишься! – заорала мама.

– А что тут сделаешь? – отозвался папа. – Бывает. Всякому рано или поздно ломают нос, – сказал отец.

Хотелось ему напомнить, что нос мне уже ломали, и второй раз это было совершенно ни к чему, не говоря уже о том, что пропал весь смысл тренировки, поскольку теперь я боюсь мяча пуще прежнего.

В этом сезоне меня перевели в левый аутфилд, и там я играю куда лучше, чем в инфилде, кроме тех случаев, когда приходится идти на лайн-драйв. Я всегда отступаю и даю мячу разок отскочить. Знаю, что надо бы вбегать вперед и ловить с лёта, но что тут скажешь – двух сломанных носов с меня хватит.

В нашей последней игре я вдарил дабл и сингл, но дважды выбыл на страйкауте. Пытался вмазать по мячу что есть мочи, но тогда обычно отводишь от него взгляд, потому что уже нацеливаешься смотреть, как мяч улетит в выездном хоум-ране. «Смотри на мяч!» – орут на тебя тренеры всю игру. Орут и когда ты бьешь, и когда играешь в поле. Очевидно, с этим у меня беда.

После игры мы пошли в «Карвел»[65] за мороженым. Мороженое дают, только если выигрываешь, а этим летом мы играем так себе – по правде говоря, мы фуфло, – поэтому в «Карвеле» мы тогда были всего лишь по второму разу. Разрешается заказывать только маленький рожок, шоколадное или ванильное мягкое мороженое, с посыпкой радужной или шоколадной или без посыпки. Никаких сандеев. Никаких «банановых сплитов». Никаких молочных коктейлей. Никаких исключений. Мы стоим в очереди у прилавка и ждем, пока Норман, мужик из «Карвела», и его сын, Мелкий Норман, сделают наши рожки. Не знаю, настоящее ли это имя – Мелкий Норман, – но мы его так зовем. Есть у нас одна шуточка, мы ее, пока они делают мороженое, всегда повторяем.

– Как норманы срут?

Мы приседаем и крутим задом по кругу, изображая, как мороженое выдавливается из автомата. Старый Норман оборачивается и зыркает на нас злобно, потому что понимает, что мы над ним прикалываемся, но не понимает почему, а вот Мелкий Норман все понимает и показывает нам средний палец.

* * *

Мама обычно ходит на все мои игры, потому что она ярая бейсбольная болельщица. Мама выросла в Южном Бронксе, всего в нескольких кварталах от стадиона «Янки», а если живешь так близко к «Бронксским бомбардировщикам», бейсболом не заболеть нельзя. Оба ее старших брата, Майк и Марк, тоже болели за «Янки», и они втроем постоянно ходили на игры. Она говорит, когда была маленькой, билеты стоили так дешево, что дети часто ходили на матчи сами, без взрослых, что очень круто. Но еще круче то, как они добирались на свое место на трибуне. На стадион вход был со стороны стены хоум-ранов, и идти надо через аутфилд, прямо по настоящей траве, до своего прохода, а оттуда подниматься к своему ряду. В голове не умещается, почему такого больше нет. Было бы замечательно ступить на траву центрального поля, по которой гонялись за мячами Джо Ди, Мики Мэнтл, а теперь и Мики Риверз[66]. Теперь на стадион заходят по-обычному, в ворота и сразу к местам, и на поле попадаешь, только если команда выигрывает вымпел или Мировую серию.

Так было два лета назад, когда «Янки» обыграли «Королей» и стали чемпионами Американской лиги[67]. Все болельщики высыпали на поле праздновать вместе с игроками. Луи был на том матче и хапнул себе пучок травы за второй базой, домой забрал. Луи обожает Уилли Рэндолфа, второго бейсмена «Янки»[68], поэтому и продирался сквозь толпу именно туда, где стоял Уилли. Теперь у него во дворе есть специальный участок, куда его отец пересадил эту траву и даже огородил заборчиком, чтобы не смешивалась с обычным газоном. Мы иногда смотрим на нее и поражаемся, что Уилли действительно стоял именно на этом клочке травы. Я спросил маму, делала ли она что-нибудь подобное, проходя через аутфилд к своему месту на трибуне, а она мне и говорит, что, конечно же, нет, потому что у них не было двора.

– И зачем бы мне пучок травы, если на стадион можно было ходить в любой день?

Она даже побывала на прощании с Малышом Рутом[69], когда тот умер, – открытый гроб выставили прямо на стадионе. Она с братьями и все дети из квартала стояли в очереди целый день вместе с другими болельщиками «Янки», чтобы проститься с ним. Остановиться, встать на колени и помолиться, как я делал на прощании с Дедом, не разрешали, но можно было, проходя рядом, перекреститься и быстренько кратко помолиться.

Мама окончила школу в 1955-м, поэтому в детстве повидала всех великих: Мики Мэнтла, Беляка Форда, Йоги Берру, Элстона Хауарда[70] и, конечно, своего любимого Джо Ди Маджо. Она жила на 161-й улице, недалеко от авеню Шермана, а у Джо Ди тетя жила дальше по улице от их дома, и сам Клипер Янки[71] иногда приходил к ней на воскресный ужин. Все дети стояли на тротуаре и ждали, пока Джо доест, чтобы взять у него автограф. Мама говорит, он подписывал все, что ему протягивали, и у них с братьями было с десяток бейсбольных мячей с автографами Молниеносного Джо, но она понятия не имеет, куда они делись. Представляете? Говорит, тогда получить автограф было не таким уж событием, потому что игроки «Янки» постоянно были рядом и всегда останавливались поговорить с детьми. А еще они с подругами поджидали возле отеля «Конкорс-Плаза», тоже недалеко от ее дома, потому что многие «Янки» и игроки других команд жили там в сезон и по дороге на игру подписывали все подряд. Я сто раз просил ее поискать те старые автографы, но она говорит, что не ведает, куда они делись.

– Кто знает, – говорит она, – пропали. Исчезли, как и все остальное.

* * *

Когда я возвращаюсь из «Карвела» и говорю ей, что мы наконец выиграли, она расстраивается, что пропустила игру. Извиняется, берет меня за руку, и вид у нее такой, будто сейчас снова расплачется. Ну вот, опять начинается.

– Даю слово быть на следующую игру, сегодня просто не смогла уйти с работы.

Она работает в «Джей-эф-кей». Это аэропорт рядом с нашим домом. Она не стюардесса, ничего такого, она работает в конторе, в «Эф-эй-эй»[72]. Я даже не знаю, что это за организация и чем она там занимается, но маме, похоже, там нравится, потому что каждый раз, когда рассказывает что-нибудь про работу и других сотрудников, она принимается хохотать посреди истории – считает их ужасно там смешными и не может договорить до конца, потому что смеется так сильно, что у нее текут слезы, но это слезы счастливые.

А сейчас вид у нее мрачный, и я боюсь, что опять польются печальные, а не веселые слезы, и говорю ей, что ничего страшного.

– Придешь на следующую игру. Она в субботу.

– Дело не в этом. Сколько у тебя игр-то вообще осталось? И на сколько из них ты захочешь, чтобы твоя мать пришла? – спрашивает она.

Я не понимаю, почему она думает, что у меня их осталось мало, я же по-прежнему люблю бейсбол. Разве что считает, будто я до школьной команды не дотяну своей игрой, но до этого еще годы. Наверное, я понимаю, о чем она: когда вырасту, я, может, и правда не захочу, чтоб она приходила ко мне на игры, как перестал хотеть Томми, когда пошел в старшую школу. А она так любила смотреть, как он играет, потому что, ну правда, был он таким же изящным, как сам Джо Ди, когда гнался за мячом или обега́л базы.

Я вижу, что весь разговор ее расстраивает, поэтому меняю тему и спрашиваю, как прошел ее день. Она рассказывает смешную историю про свою подругу с работы Банни, которая из Бенсонхёрста, и снова так смеется, что не может закончить рассказ, пока не попросит салфеток, чтобы промокнуть счастливые слезы.