На стене была розетка, которую мама велела не трогать. Проволочные внутренности вываливались из ничем не прикрытой дыры. Провода были похожи на черные спагетти. Когда мама вышла из комнаты, я подошла к розетке и нагнулась так, чтобы голова оказалась вровень с путаницей проводов. Осторожно придвинулась поближе, зажмурилась и высунула язык. Мой старший брат мне однажды рассказал, что кто-то из двоюродных лизнул зимой железный столб и приклеился к нему языком. Язык коснулся проводов, и я подумала: спагетти. Когда язык обгорел дочерна, я его втянула и схватилась руками за подбородок. Я помню, что подумала: как легко все ломается. Я помню, что подумала: зачем я так сделала, я же знала, что это плохо кончится.

Из ушей сочились капельки белого гноя, а ногти как будто отслоились от пальцев. Было странно, безжизненно тихо. Я оглохла.

Я побрела по двору и зашла в сарай, где хранила свои сокровища. Раскопала шкатулку и открыла ее. Внутри было зеркало.

Через много лет, уже взрослой, я занималась спортом, от которого все время ломались пальцы. Чаще всего ломались самые маленькие – мизинцы и безымянные.

Все врачи говорили, что такие мелкие косточки не вправляют, поэтому нужно просто примотать их к остальным, несломанным пальцам и по вечерам опускать в ванночку со льдом. В результате руки у меня стали как весла. Я приматывала сломанные пальцы к целым белой водостойкой лентой. Сейчас, спустя десять лет после ломания пальцев, я представляю себе, что, если их вскрыть и отодвинуть кожу, покажется кость, сплошь покрытая извилистыми трещинами, как долины на карте – петляющими реками. Я до сих пор чувствую эти трещины, когда сжимаю кулаки.

Тем летом, когда у меня почернел язык, родители строили нам новый дом. Мы, дети, были в таком возрасте, что вынужденная смена школы их не смутила. Они купили одноэтажный дом в часе езды от города. Мы переехали, а через неделю они разобрали крышу. Я спала в своей будущей комнате на надувном матрасе. Если по прогнозу был дождь, отец влезал на стремянку и натягивал над всеми комнатами огромные полотнища голубого брезента. Из-за этого брезента у всех нас был такой вид, как будто они под водой. Но в основном по ночам над нами были только звезды и птичьи крики. Мама сказала, что у нас ремонт “с проживанием”. Кажется, ничего веселее, чем этот ремонт с проживанием, с нами не случалось. Как будто бесконечный поход, только еда получше. Почти никаких правил. И все стали гораздо добрее друг к другу – потому что строили вместе. Мы видели, как дом растет с каждым днем, расползается, как грибница, благодаря новой отцовской электропиле и кухне, которую он пристраивал сзади. Мне казалось, что дом так и будет расти, если я ему велю. Я мечтала, чтобы ремонт с проживанием длился вечно. Чтобы у меня все теперь было с проживанием. Баскетбольный матч с проживанием, дни рождения с проживанием, салки в бассейне с проживанием вместе с друзьями с проживанием.

– А можно у нас будут друзья с проживанием? – спросила я у мамы.

– Это называется коммуна, – ответила она. – Когда вырастешь, можешь себе устроить.

Мой черный язык превратился в гигантского слизняка, вроде тех, которые водятся в океане, с белыми точками на спине и скользкой кожей. Он перестал помещаться во рту, поэтому пришлось разомкнуть губы и свесить его наружу. Чем толще он становился, тем труднее в меня проходил воздух. Горло было как пещера, где лежал мертвый Иисус, с огромным перекатывающимся камнем при входе. Я помню, как говорила себе: не дай камню закрыть вход, не переставай дышать. Я легла на пол сарая и засунула в рот два пальца. Я придавила пальцами язык. Я почувствовала, как воздух входит в меня и выходит обратно, и представила, как выгляжу с высоты – сдутая, сморщенная.

Я всего раз в жизни попадала в серьезную аварию. Я ехала по шоссе, и начался дождь. Образовалась пробка, скорость снизилась с семидесяти до нуля. Я остановилась вдоль ленты красных тормозных огней. И тут поняла, что сейчас в меня врежется другая машина. Ее было видно в зеркале заднего вида. Я подумала: он едет, он не останавливается, мчится прямо на меня, куда же денется мое тело? Тело довольно сильно подалось вперед, а потом подушка безопасности меня вырубила. Я пришла в себя в луже собственной крови. Она все еще лилась из носа прямо на белый шар передо мной, когда я услышала, как дождь хлынул сквозь разбитое лобовое стекло прямо мне на макушку.

Мой брат всегда плохо переносил вид крови. Когда его жена рожала, он потерял сознание, как только из нее начало хлестать. Говорят, для мужчин это довольно обычное дело; даже менее кровавое и жестокое зрелище, чем роды, может выбить их из колеи. Говорят, что женщины настолько привыкли к кровотечениям, что лучше с ними справляются, лучше понимают, что происходит, когда из тебя вытекает собственная жидкость. Но это все не про моего брата. По-моему, он просто никогда не задумывается обо всем, что может пойти не так. Есть люди, которые постоянно пытаются себе представить, каково это, когда тебе отрубают голову, а есть те, кто так не делает. Мой брат из второй категории. Его полностью устраивают его вены и работа, которую они выполняют, удерживая кровь внутри. Он никогда не задумывается, что будет, если они лопнут и все пойдет не так.

Бугорки на языке были похожи на белые прыщи. Я поразглядывала их в зеркале из сундука с сокровищами и попробовала выдавить. На пальцы брызнула водянистая кровь. Красное на миг проступило и тут же впиталось в черноту.

Язык все распухал и распухал, и я поняла, что придется рассказать маме. Я вернулась домой, нашла маму, которая клала плитку в одной из будущих ванных, и высунула язык. Она закричала на меня: “Что ты проглотила? Что ты натворила?”

У меня есть две особенности, которые плохо друг с другом совмещаются: я ужасно боюсь вышек для прыжков в воду, но при этом, стоит мне оказаться на большой высоте – на крыше или у обрыва, меня так и тянет спрыгнуть. Я чувствую это в ступнях, такую невесомость и головокружение, голос в голове – а что, если? А что, если? На вышке же выбора нет, и я цепенею. Я пытаюсь соответствовать, взбираюсь по бесконечным ступенькам – и начинается. Когда я была подростком, я практически прославилась тем, что один раз в самом деле развернулась и спустилась с вышки по ступенькам – постыдный, немыслимый в этом возрасте поступок. Так почему же меня тянет прыгнуть откуда-нибудь еще? Может, потому что неизвестно, чем это кончится? На что рассчитывает мой мозг – что я полечу? Почему мое тело внушает мне такую ерунду – давай прыгай? Как-то, когда я жила в многоэтажке в большом городе, я призналась в этом подружке, с которой мы вышли покурить на крышу, а она сказала, ну да, у меня тоже так.

– Ужасно странно, – сказала она. – Хочется бросаться откуда ни попадя.

– Мы поэтому дружим? – спросила я. – Потому что нам обеим хочется спрыгнуть?

По дороге к врачу мама сказала: “Дай мне только добраться до твоего брата!” Черный язык не давал мне говорить. Иначе я бы ей объяснила, что брат тут ни при чем. Он не угрожал мне, не брал на слабо, не сулил золотые горы. Он не совал меня лицом в провода, не обещал бессмертия. Хотя тогда мне действительно было любопытно, вдруг в результате этого эксперимента я буду жить дольше – или, может, стану лучше проводить ток? Существуют истории про людей, в которых молния, и это не случайно, попала дважды. Мне хотелось сказать маме, что это все я. Почему я так сделала – сама не знаю. Спросите что полегче.

В этой тяге броситься с обрыва есть и положительные стороны. Мне кажется, она повышает жизнеспособность. Я часто думала: если все пойдет наперекосяк, я просто выучу арабский и перееду в Бейрут. Если отношения с моим парнем не сложатся, я просто уеду в Бангладеш. И там я точно смогу начать новую жизнь, создать себя заново. Может быть, именно эта мысль и пришла мне в голову, когда я сунула язык в розетку. Может быть, я считала, что это позволит мне начать с чистого листа и преобразиться?

Я помню, как, лежа в скорой после аварии, я засунула пальцы в рот и стала со всех сторон ощупывать язык – вокруг, снизу, по бокам. Он был нормального размера. Что же я там искала? Какую-то перегородку? Боялась обнаружить что-то чуждое и непонятное в глубине?

В детском отделении мама сказала: “Только ты могла мне такое устроить. За что ты со мной так?” Черный язык свешивался у меня изо рта. Пришел врач и наложил на него прозрачную влажную повязку. Запеленутый в эту повязку, черный язык стал похож на лакированный кусок гнилой рыбы. Сквозь повязку доктор ввел иглу. Наверное, выкачивал лишнюю кровь. Я снова подумала, что сдуваюсь, что из меня выходит что-то нужное. Насколько важно удерживать внутри кровь и всякое такое?

Когда брату исполнялось тридцать, я пригласила их с женой в гости и приготовила спагетти с чернилами каракатицы. Не сама – купила в магазине полуфабрикат. Мой брат отнесся к их цвету с подозрением. Он был из тех детей, которые довольно долго едят только белую и крахмалистую пищу. После ужина он сказал: “Зачем ты сварила мне эту гадость? Нельзя было приготовить то, что я люблю? В чем дело? Ты пошла в магазин и забрела не в тот отдел? Мало ли что стоит на полках, не обязательно все пробовать”.

Во времена сломанных пальцев я очень много дралась. Все по правилам, все законно, но все равно очень жестко, и я то и дело проливала чью-то кровь. Я крушила носы, как помидоры. Синяки моего производства становились фиолетовыми, а потом желтели. Я пробегала много километров день и ела как не в себя, потому что сколько бы еды я ни скармливала своему телу, невозможно было восполнить ту энергию, которая уходила на удары. За пару лет активных боев я лишилась нескольких кусочков языка. Какой-нибудь придурок заезжал мне по щеке, и челюсть резко захлопывалась, прежде чем я успевала спрятать язык за зубами. В основном это были маленькие кусочки, которые вроде бы потом отрастали. Я каждый раз перекатывала во рту эти окровавленные обрывки и перед следующим ударом сплевывала их в перчатку на левой руке.

Невозможно до бесконечности разрушать свое тело.

Я встаю на четвереньки и заглядываю в дырочку. В дырочку виден родительский дом без крыши, во дворе мой брат играет сам с собой в “микадо”. На маме джинсы и фланелевая рубашка. Она что-то оттирает, напевая себе под нос. Стоит у кухонной стойки, в руке губка. Я залезаю на стул рядом с ней. Ужин, говорит мама, и в кухню вбегает брат. Дикий рис, говорит мама, и больше ничего.

– Больше ничего? – вопим мы с братом в один голос.

Мама непреклонна и запихивает ложками рис нам в рот. Я давлюсь и все выплевываю. Брат жадно глотает.

Лето черного языка не укротило меня. В некотором смысле оно сделало меня более отчаянной, готовой на любой эксперимент, потому что я перешла черту – и выжила. Да, мама на меня очень сердилась целый день, но в итоге уже назавтра сдалась. Видимо, весь наш образ жизни “с проживанием” способствовал быстрому прощению. Ребенок в недостроенном доме – на что она рассчитывала? У меня день рождения летом, так что пришлось его праздновать с черным языком. Черный язык был черным примерно месяц, но в нашей семейной мифологии этот период растянулся на весь год. Лето черного языка превратилось в день рождения с черным языком, а затем в “тот год, когда у меня был язык черного цвета”. Фотографию с того дня рождения отец вставил в рамку – я стою во дворе без рубашки, с палкой в руке и высунутым языком, даже не пытаюсь задуть свечки, даже не делаю попытки никому угодить.

Полюбуйся, говорю я фотографу (скорее всего, маме), полюбуйся, что я натворила. У меня черный язык. Я ничегошеньки не сделаю по-вашему, если мне не разрешат снять рубашку и друзей с проживанием.

Когда я пристально всматриваюсь в свой язык, он оказывается лесом из крошечных мягких лоскутков телесного цвета, которые приглаживаются, когда проводишь им по верхним зубам. Его нужно чистить, говорит мать. Этот язык будет со мной, пока я его не угроблю. Бзззз, думаю я, высовывая его, искры, треск, чернота.