Мужчины всё умирали, и меня заставляли спать в их постелях. Мертвецов увозили, и я спал с их женами. Первым умер мой сосед Билли Грин. У Билли Грина была жена по имени Ванда. У Ванды была большая грудь и джинсы в обтяжку. Билли увезли ночью. Наутро я нашел у себя на двери записку. В ней говорилось:

“Вчера ночью Билли въехал на своем грузовике в дерево на Аризона-стрит. Ванда осталась одна. Ты не мог бы сегодня у нее переночевать? Побыть рядом? Постараться смягчить удар?”

Я ответил утвердительно. Можете на меня рассчитывать, сказал я. Я позабочусь о Ванде. Мне всегда удавалась стряпня, и я решил, что помогу Ванде заесть беду. Я принесу ей цыпленка с розмарином и булочки с шалфеем. Может быть, лимонных пирожных на десерт и сладкого чая. Я хотел принести ей что-нибудь, что поможет ей забыться, что-нибудь до того вкусное и сытное, что она сосредоточится на сигналах от вкусовых сосочков, а не на своем горе.

Вечером я пришел к Ванде и обнял ее. На крыльце собралась стайка женщин, они рыдали вместе с ней. Я показал им еду и предложил выпить чая со льдом и поесть лимонных пирожных. Когда они наелись и их слезы сменились всхлипами, я отправил их в ночь одну за другой, говоря на прощанье:

– Увидимся на отпевании!

– Да пребудет с тобой Господь сегодня вечером!

– Выпей за Билли!

Они кивали, и обнимали меня, и отвечали: да, конечно, да, мы так и сделаем. Я отвел Ванду обратно в дом. Она была похожа на белку, которая внезапно узнала, что бывает зима. Я налил ей стакан холодной воды. Мы уселись в гостиной. Ванда сказала:

– Знаешь, Джо Энгел, я никогда бы не поверила, что дойдет до такого. Ни за что бы не подумала, что Билли окажется таким ничтожеством и бросит меня. Он меня бросил, Джо. Он нарочно врезался в это дерево. Я так и вижу, как он сидит за рулем “шевроле” и думает, мол, Ванда, черт побери, мне до смерти скучно. Это ты, Ванда Грин, загнала меня в это чертово дерево. Я впечатаюсь в этот вот самый ствол, и тебе придется меня вытаскивать. Я сделаю так, чтобы у тебя руки были в крови, джинсы в мозгах, а…

Я перебил ее:

– Ванда, это неправда. Не говори так, потому что это неправда. Билли – покойник, и ничего такого он не говорил. Единственное, что было у него в голове, когда она треснулась о дерево, – это виски. Давай поспим, Ванда. Тебе и так тяжело. Я прилягу тут на диване, и мы просто поспим.

– Джо, умоляю. Мне невыносимо быть в комнате одной. Просто ляг рядом, ладно? Будем спать в одежде и все такое. Я так устала, что все равно бы заснула, не раздеваясь. Только не оставляй меня одну.

– Ладно, Ванда, хорошо. Я приду, когда ты уляжешься.

Я слышал, как она в спальне всхлипывает и кладет голову на подушку. Услышал, как она один раз повернулась, и тогда вошел. Ванда уже крепко спала, в джинсах и майке.

Спальня была отделана под дерево, стеклянные двери выходили в сад. Еще там был комод, а на комоде в рамке-сердечке стояла фотография Ванды и Билли на каком-то озере. Билли на фотографии уже начал лысеть, и нос у него обгорел. Я снял шляпу, положил ее на комод и забрался к Ванде в постель. Нащупал в матрасе углубление от тела Билли и провалился в него. Подтянул колени к животу так же, как он. Подпер подушку под тем же неудобным углом. Я слышал, как Ванда дышит мне в спину – как наверняка слышал и он. Воздух со свистом втягивался через ноздри и вырывался через рот. Ее тело содрогалось жизнью, как будто она плакала во сне. Луна проникла сквозь раздвижные стеклянные двери и осветила нас обоих. Я задремал, потом проснулся, пот катил с меня градом. Мне было так жарко, что голову как будто зажали в тиски. Я встал, выпил воды и снял фланелевую рубашку. Под ней была майка, так что я решил, что все в рамках приличий. Когда я возвращался к кровати, в стеклянную дверь постучали.

– Эй, ты, Джо Энгел! Какого черта ты делаешь в этой чертовой спальне с моей чертовой женой?

За дверью стоял Билли – призрачный и, конечно, немного прозрачный, но все равно громогласный и пьяный. Я поднял палец, как бы говоря: “Минутку, Билли. Дай-ка я кое-что захвачу, а потом выйду и все объясню”.

Он продолжал орать, и вопить, и колотить в дверь. Я ужасно испугался, что Ванда проснется и помрет от страха, но она все похрапывала и даже повернулась на другой бок. Когда тут еще толпились женщины, я приметил в гараже веревку, и теперь сходил за ней. Я обулся, но рубашку надевать не стал, перекинул веревку через плечо и раздвинул стеклянные двери, чтобы встретиться с мертвым Билли Грином.

Билли сказал:

– Джо. Уж не знаю, что ты там себе воображаешь, но это моя жена! Думаешь, я настолько пьян, чтоб любоваться на тебя в своей постели? Я отлуплю тебя этой бутылкой и воткну вот этот вот кинжал прямо тебе в сердце!

Я не мешал Билли говорить и делать, что он хочет, ведь я знал, что его бутылка и кинжал – просто дым и воздух. Я сказал:

– Давай, попробуй, и посмотрим, что из этого выйдет.

Я почти увидел, как он багровеет от ярости. Он поднял бутылку призрачного “Бима” и опустил ее мне на макушку. Она прошла прямо сквозь меня. Призрачное стекло. Как будто холодной водой плеснули, и все. Я воспользовался его замешательством, схватил под коленки и дернул. Сложил его вчетверо, потом еще пополам и затолкал в стоявшее поблизости ведро. Накрыл сверху брезентом и натянул его как следует. Билли все вопил про свою бутылку, но уже приглушенно. Я схватил веревку, и набросил ее сверху, и обвязал ведро крест-накрест через дно и так крепко затянул, что ему было точно не выбраться. Потом вырыл яму в человеческий рост и отправил призрак Билли Грина на самое дно.

– Прощай, Билли, – сказал я и засыпал землей консервы его души.

В спальне Ванда по-прежнему храпела. В лунном свете она была хороша собой. Я забрался рядом под одеяло и сразу же заснул и проснулся утром в полном умиротворении. Она сварила мне кофе и немножко всплакнула, но в этом всхлипе было облегчение, а не отчаяние. Просто выдох в сопровождении неспешной слезы. Потом она улыбнулась и села, откинула челку со лба и взглянула на меня.

– Спасибо, что остался, Джо, – сказала она.

– Я только рад, Ванда. По-другому и быть не могло.

– Я слышала, как ты ночью боролся с Билли, и за это я тоже тебе благодарна.

– О чем речь, Ванда. Скажи, если нужно еще чем помочь.

На этом я слегка поклонился и пошел домой приготовить себе что-нибудь на завтрак. Недоеденного цыпленка и булочки я оставил Ванде.

С приходом осени Ванда перестала лить слезы и окрепла. Я увидел, как уверенно она выбирает в лавке продукты – женщина, которая твердо знает, что ей нужно. В нашем уголке города листья вертелись и вертелись, пока совсем не открутили себя от веток. Тротуары засыпало снегом, и я расчищал их, сколько мог. Когда мы были уже по колено в зиме, я обнаружил у себя на дверях еще одну записку. В ней говорилось:

“Джо. Умер Роберт. Отбросил коньки, когда возился в саду. Тут у Мэри все неладно. Если можешь, приходи. Нам очень нужна помощь”.

Я бросил все дела и приготовился к выходу в белый свет. К Мэри я пришел с термосом горячего шоколада, куском кофейного кекса и запеканкой из цуккини с козьим сыром и спросил, могу ли я быть чем-нибудь полезен. Я был не первый, но все уже разошлись по причине ранней темноты. Дела надо было делать засветло, пока ночь все не заморозила. Мэри ничего не ответила, даже не взглянула на меня. Она просто сидела в кресле-качалке, уставившись сухими глазами в дальний угол комнаты, как будто ей что-то привиделось. Когда ночь сгустилась, я сказал: “Что ж, Мэри, пора мне домой”, но тут она обернулась с таким неприкрытым ужасом в глазах, что я пошел на попятный: “Но если хочешь, я, конечно, останусь”. Она кивнула, но так ничего и не сказала. Когда время подошло к одиннадцати, я повторил попытку.

– Послушай, Мэри, уже поздно. Пора спать.

В ответ она протянула ко мне руки, как ребенок, который хочет, чтобы его отнесли в кровать.

Я подошел к ней, она обвила мою шею руками, и я подхватил ее под коленки. Ее голова поникла в полудреме, а тело согнулось пополам. Я пронес ее через гостиную и по узкому коридору, увешанному фотографиями их свадьбы, их детей, нескольких поколений их собак. Я толкнул ногой дверь в спальню и опустил Мэри на ее – как мне показалось – сторону постели. Я толком не понял, уснула она у меня на руках или просто не хотела открывать глаза. Я направился к двери, чтобы улечься на полу в гостиной, но услышал за спиной голос. Сначала мне показалось, что кто-то вскрикнул, но потом Мэри откашлялась и сказала: “Пожалуйста, не уходи”. Я подошел к Робертовой половине, посидел минутку на краешке, а потом разулся и закинул ноги на кровать. Оказавшись внутри отпечатка его крупного тела, в углублении, которое оно оставило во сне, я почувствовал себя карликом. Мэри ровно дышала, но я знал, что она не спит. Я так устал от снега, дороги и того, что ее нес, что, хоть мне было не по себе, я заснул быстрее, чем стынет вода в кране.

Мне показалось, что я проспал много часов, когда услышал в темноте голос Мэри. Она сказала:

– Обычный человек.

– Что, Мэри? – переспросил я.

– Обычный человек, – повторила она.

Я молча ждал продолжения. Но его не было.

– Мэри, – сказал я.

– Джо Энгел. Кто ты такой? Ты больше, чем хотел бы, или меньше? Какой ты на самом деле? Ты такой, как предполагалось? Не выше, не ниже, а ровно на том гребаном уровне, какой отмерил тебе Господь? Ты хоть иногда думаешь, как бы все было, если бы ты перестал платить налоги? Выкрасил волосы в фиолетовый цвет и завел ручную свинью? Ты вообще способен чего-нибудь такого захотеть, Джо Энгел? Вряд ли, но неужели тебе не хочется попробовать? Просто так, потому что ты можешь? О чем, по-твоему, думал Роберт, когда его сердце остановилось в разгар прополки? Спорим, он думал: тьфу, блин, я даже до рододендронов не дошел. Ну в самом деле. Какой мужик будет думать о рододендронах? Неужели у него в голове не было мыслей поважнее? Нет. Не было, Джо. Более того…

– Мэри, остановись, – сказал Роберт.

Он сидел, скрючившись, в углу. Похоже, прятался в шкафу и выскользнул, пока Мэри разглагольствовала. Свет полуночной луны проходил сквозь него и падал в изножье кровати.

– Мэри. Может, у меня и был ухоженный сад, но не такой уж я злодей.

Мэри застонала.

– Да, я выращиваю морковь и органические помидоры, и свеклу, и базилик, но это не значит, что я скучный!

– Нет, скучный! – завопила Мэри. – Даже когда ты призрак! Нисколечки не страшный! Сидишь тут и пытаешься мне доказать, что надо было тебя любить за твой долбаный огород!

Вид у Роберта был невеселый. Большие ладони прижимались к пустым глазницам.

– Хоть ты ее вразуми, Джо, – сказал призрак Роберта Брауна.

Я запротестовал.

– Нет-нет. Я пойду. Вижу, что вы сами разберетесь. Я тут ни к чему.

И тут Мэри издала такой звук, который, честно говоря, я от человеческого существа услышать не ожидал.

– НЕТ! – Мэри рывком выпрямилась и посмотрела на меня так, как будто сейчас мне врежет. – Джо Энгел, я и остаться тебе разрешила только потому, что знаю, что ты сделал для Ванды Грин! Сделай для меня то, что сделал для Ванды, и немедленно!

По-моему, это было несправедливо.

– Послушай, Мэри. – Я обернулся к ней, но при этом старался не отводить взгляд от Роберта, чтобы он чувствовал, что тоже участвует в принятии решения. – Как по мне, ситуация у вас совсем другая. Роберт тебя не донимает. Просто сидит и пытается помочь. Что плохого, если он поболтается тут немножко?

– Джо Энгел, этот человек всю мою жизнь тут болтается! Он хуже пьяницы, в сто раз хуже. Слышал, как он рассуждает про свою долбаную морковку? Если ты сейчас же не запрешь его под землей, я всем расскажу, что ты пытался залезть ко мне в трусы прямо в ту ночь, когда у меня умер муж. Всем расскажу, что ты засунул палец мне в задницу, пока я спала.

Она подождала, пока до меня дойдет.

– Мэри! – возмутился призрак Роберта Брауна. – Мэри! Как ты могла такое подумать, а тем более сказать вслух!

– А что, Роберт, тебе никогда не хотелось засунуть палец мне в задницу? Вот именно – нет! А может, я хотела, чтобы ты засунул мне в задницу свой чертов палец! Может, если б ты хоть на минуту забыл про свою чертову органическую клубнику, ты бы засунул все, что нужно, туда, куда я хочу!

У Мэри был такой вид, будто по ее жилам только что пропустили электрический разряд. Она уже стояла на ногах, волосы дыбом, глаза выпрыгивают из орбит. Она стала угрожающе надвигаться на Роберта. Она шла и кричала, шла и кричала, один жуткий шаг за другим. И с каждым ее движением Роберт все больше рассеивался. Я хотел было выскользнуть за дверь, пока она поглощена этим приступом ярости, но заметил, что Роберт начал мерцать, и отвлекся. К тому моменту, когда Мэри добралась до Роберта, он исчез, испарился, перестал существовать.

– Куда он провалился? – завопила Мэри. – Роберт, куда это ты? Я с тобой еще, твою мать, не закончила! Гребаный трус! Прячешься в гребаном сарае? Ух, доберусь я до тебя!

Но она осталась одна. Она так его напугала, что он отбыл прямиком обратно в загробную жизнь. Я решил убраться, пока могу, и двинулся к двери, не дожидаясь, когда Мэри придет к тому же выводу. На улице все еще мело, и дорога домой стоила мне немалых усилий. Бредя в снегу, я не раз терял решимость. Когда я добрался до дома, пустого и холодного, я вытерся насухо, закутался и сразу заснул.

Дни сменялись неделями и до меня дошли слухи, что Мэри, несмотря на великую трагедию, неплохо справляется. Я встречал ее на воскресной службе и всегда предлагал ей лишний пончик, но она только зыркала в ответ. Поскольку количество взрослых прихожан мужского пола снизилось, я стал брать на себя больше обязанностей в церкви. Ярмарка и угощение после службы – немалая нагрузка, которую никто не рвался взвалить на себя, а может, и некому было, так что я предложил свою помощь. Я готовил лазанью, булочки в глазури и томленое мясо. Когда был в настроении, то пек сахарное печенье в форме крестиков и украшал его красной глазурью, изображающей кровь Христову. Не знаю, было ли дело в том, что нашептали им Ванда и Мэри, или женщины просто влюбились в мою стряпню, но у меня всю жизнь с женщинами не ладилось, а тут вдруг они стали роиться вокруг меня, что ни воскресенье.

– Джо, как тебе удается такой сочный кукурузный хлеб?

– Такое хрустящее печенье?

– Такая божественная свинина?

И вскоре я стал женатым мужчиной. Всю жизнь жил холостяком, но в расцвете лет оказался окольцован. Ее звали Миранда Кинг, и у нее были волосы как у ангела – платиновые, длинные, прямые – и челка, и когда я рассказывал ей, как натирать цыпленка, она заливалась смехом. Один раз она развелась, один овдовела и жила во внушительном старом доме на холме. Я переехал к ней и занялся стряпней. Меня хватило на два Рождества, как вдруг – бац – масло взяло верх, и мои артерии решили, что перерыв окончен. Трансляцию прервали. Прикрывать команду с фланга больше не требуется. Я не помню, ни как лежал в гробу, ни как черви заползали мне в уши. Помню, что был и вдруг перестал быть. Смаковал стакан ледяной воды и сам стал стаканом ледяной воды.

Разумеется, как только я вновь почувствовал под собой ноги, я отправился на поиски Миранды. Я решительно поднялся по холму и постучал в нашу дверь. Сначала никто не отозвался, и я нажал кнопку звонка. Наконец послышались шаги, и я приготовился к объятиям Миранды. Но дверь мне открыла вовсе не Миранда. На пороге стоял призрак Ника Кинга.

– Какого черта, Ник! Что ты делаешь в моем доме? – спросил я.

– Вообще-то это мой дом. И я был здесь всю дорогу. – Вид у него был самодовольный.

– Ник, сейчас я понимаю, что тебе пришлось несладко, умереть молодым и все такое, но у нас с Мирандой была своя жизнь, и я считаю, что имею право ее увидеть и сказать, что я все еще здесь.

– В этом доме нам двоим места не хватит, – заявил призрак Ника Кинга.

– Какого черта, Ник! Откуда ты взялся? Моя смерть тебя разбудила? С чего ты взял, что нужен Миранде после стольких лет?

– С того, что я никуда не уходил, – сказал Ник. – Кантовался на чердаке. Она навещала меня по воскресеньям, пока ты возился на кухне. У нас с Мирандой был уговор. А ты всего лишь удовлетворял ее земные потребности.

Я покачнулся. Мое призрачное тело заледенело, и я задрожал. Я потерял ориентацию, прошел через пару цветочных кадок и проклял Ника и свою облачную душу.

– Чертов Ник Кинг! Я буду тебе являться! Так нечестно! – воскликнул я.

– Валяй, Джо. Но, сдается мне, это я тут всем являюсь.

Я попытался его толкнуть, но мой кулак коснулся его щеки и просто прошел насквозь. Он попробовал толкнуть меня в ответ, и вскоре мы оба завывали и махали руками, и все без толку, потому что ни один из нас не встречал необходимого сопротивления. Мы были как две волны, проходящие друг сквозь друга, как два прилива, то на миг встречающиеся, то расходящиеся и встречающиеся вновь, и казалось, что это будет длиться вечно, учитывая, что наши нездешние тела и не думали уставать.

– Джо! – услышали мы голос Миранды. – Джо и Ник, а ну прекратите!

Миранда появилась из-за двери. Я отпустил воротник Ника и распрямился. Миранда стояла передо мной – прекрасная, живая, изящная, с ангельским лицом. Ее волосы сияли ярче, а зубы белели ослепительнее, чем я мог припомнить в свои гробовые дни. Воплощение грации.

– Миранда, – взмолился я, – скажи, что это неправда. Скажи, что я не жил все это время с призраком Ника Кинга!

Миранда смутилась.

– Все это непросто, – сказала она. – Что прикажешь делать женщине с призраком, если он ей не так уж неприятен?

Я чувствовал себя полностью уничтоженным.

– Зачем я был тебе нужен, Миранда? Если все это время у тебя на чердаке был Ник, зачем тогда я? Ради моего тела? В этом вся правда? Это все, что тебе было от меня нужно?

Я уже плакал. Выл и стонал.

– Заткнись, Джо, – сказал Ник. – Тело у тебя, по правде говоря, ничего особенного.

Это было похоже на правду, и я осекся.

– Я люблю тебя, Джо, – сказала Миранда. – По-настоящему. И мне нравилось заниматься с тобой любовью. Но…

– Что? – закричал я. – Скажи мне, что со мной не так!

– Дело не в том, что с тобой не так, – встрял призрак Ника Кинга. – Дело в том, что ты предлагаешь.

На этом месте Миранда расплакалась.

– О, Джо, – сказала она. – Джо! Я всегда любила тебя за то, какой ты есть! Но твой пирог с курицей! Твоя свинина, тушенная в молоке с сыром! Твои яблочные пирожки, говяжье рагу и пекановый тарт! Твой цыпленок с лимоном, картофельное пюре с чесноком и нежное жаркое из свинины! Твой суп с фрикадельками и хлеб с финиками и кленовым сиропом! И сахарное печенье! Ох, Джо, это сахарное печенье!

Все мои кулинарные достижения предстали передо мной. Моя мать всегда говорила, что путь к сердцу женщины лежит через желудок, но я никогда не думал, что находиться в желудке будет так паршиво. Я увидел женщин, с которыми был, и пироги, которыми я их кормил, и увидел воспоминание о том, как кормлю Миранду куском торта. Я увидел, как призрак Ника Кинга лежит на чердаке и смотрит, как поднимается пар от еды, запаха которой он не чувствует. Увидел опрокинутую на стол плошку кукурузной каши, Билли Грина, пьющего “Бим”, и хмурого Роберта Брауна. Билли и Роб обступили мой стол с опрокинутой кашей, зачерпнули ее руками и с хлюпаньем запихали в рот. Я обернулся к Миранде, стоявшей позади меня, но увидел только Билли, который навис надо мной и прошипел в ухо: “Твоя томленая постная говядина будет чертовски хороша с моим призрачным «Бимом»”. Я скинул руку Билли со своей каши и закружился в поисках Ванды и Мэри. Но передо мной была только кухня. Великая божья кухня. Груды рыбы и реки вина. Я увидел, как вечно готовлю запеканки. Выдаю бисквиты и снедь ведрами. Кормлю Бога кончиками пальцев. Опускаю руку в плошку кукурузной каши. Варю Бога в котле. Смотрю ему в лицо сквозь жаркое. Он говорит мне: постоянно помешивай. Не останавливайся. Не дай лимону скиснуть. Что бы ты ни делал, не дай донышку подгореть.