В изрядной части мира, центром которого являлся Дарем, тетя Кэсси играла роль самозваного курьера, перемещающегося от дома к дому, от веранды к веранде, чтобы собирать и нести дальше последние новости. Стоило взвихриться облачку пыли на фоне ясного неба Новой Англии – облачку, движущемуся вдоль живых изгородей и каменных заборов, – как любой тамошний обитатель сразу догадывался о том, что это Кэсси Струтерс отправилась в свой ежедневный тур по соседям. Она всегда ходила пешком, потому что автомобили не любила, а лошадей боялась; ее было видно издали – женщину в линялом черном платье, быстро-быстро семенящую по дороге (что не соответствовало ни ее возрасту, ни широко ею же разрекламированным болезням). Обычно тетя Кэсси появлялась в определенное время, если только ей не приходилось отправляться в путь из-за внезапно разразившейся катастрофы или чрезвычайно любопытной сплетни, ибо была она дамой пунктуальной и следила за своим режимом дня не менее тщательно, чем за большим домом, где проживала вместе с чудаковатой тетушкой Беллой.

Похожее на гигантскую коробку здание было построено покойным мистером Струтерсом во времена куполов и бельведеров на земле, подаренной дедом тети Кэсси им к свадьбе. Внутри находилось немыслимое количество бахромы и салфеточек, чистеньких и накрахмаленных до хруста. Никакого сигарного пепла на полу или пыли по углам: тетушка Кэсси по пятам следовала за горничными, как сварливый старый сержант, инспектирующий казарму. Бедняжке мисс Пиви, становящейся с годами все рассеяннее и неряшливее, вечно грозила опасность, и в конце концов всех ее шпицев и сиамских кошечек переселили в сарайчик рядом с конюшней. Тетушке Кэсси казалась невыносимой мысль о «животных, пачкающих жилище». А «комната отдохновения» покойного мистера Струтерса после его смерти превратилась в музей – без единого пятнышка, могущего напомнить о табаке и виски, но зато со стулом, чуть отодвинутым от письменного стола, как если бы на нем продолжал восседать призрак хозяина. На столе лежали трубка (там, где он ее оставил) и аккуратные стопки бумаг (тщательно протертые от пыли и более никак не потревоженные), которые он собственноручно разложил в то утро, когда его обнаружили бездыханным: он сидел на стуле, чуть склонив голову, отчего казался спящим. В центре стола красовались две книги в роскошных переплетах: «Карнизы старых бостонских домов» и «Беседы и прогулки по кладбищам Новой Англии», написанные им в те печальные годы, когда жизнь постепенно начала покидать его… в те самые годы, когда тетушка Кэсси стремительно шла на поправку и к ней возвращались стойкость и здоровье, коими она славилась в юности.

Люди говорили, что такой просторный особняк мистер Струтерс построил в расчете на большую семью, но дом так и остался огромным и пустым, как могила, без детских голосов: поначалу сил на пополнение семейства у тетушки Кэсси не было, а потом рожать наследников стало уже поздно.

У Сабины Кэллендер имелся целый ворох теорий, касающихся дома и замужней жизни тетки, но она предпочитала держать язык за зубами, наблюдая и выжидая, какая из них подтвердится. Между двумя женщинами пылала ненависть, лютая, но труднообъяснимая, по-дикарски страстная, однако скрытая за вежливыми фразами и едкими замечаниями, брошенными как бы невзначай. Им приходилось сталкиваться несколько чаще, чем хотелось бы тетушке, потому что Сабина после возвращения в Дарем тоже приобрела привычку гулять пешком от соседа к соседу в поисках новостей и развлечений. Они встречались в гостиных, на верандах, а иногда и на пыльных дорожках, приветствуя друг друга улыбками и взглядами прищуренных глаз, и походили на двух враждующих кошек, день за днем украдкой следящих за соперницей. Тетя Кэсси в порыве откровения как-то призналась Оливии, что Сабина заставляет ее нервничать.

Однако именно тетушка Кэсси первой пришла с визитом в Брук-Коттедж, когда там появилась Сабина. Та наблюдала из окна за приближающейся в облачке пыли родственницей, и душа ее наполнялась невыразимой благодатью. Худенькая старушка шагала очень быстро, чуть не подпрыгивая от нетерпения и восторга (именно так Сабина определила ее эмоции), ведь наконец-то у миссис Струтерс появился повод сунуть нос во владения О'Хары и поглядеть, что же такое он сотворил со старым гостевым домиком. А еще Сабина догадывалась о горячем желании тетки посмотреть, что сотворила жизнь с «племянницей дорогого мистера Струтерса, Сабиной Кэллендер». Старуха шла к ней с «официальным приветствием от всей общины», в глубине души рассчитывая увидеть в Сабине блудную дщерь, преждевременно увядшую женщину, истерзанную годами и тревогами: двадцать лет избегала она их общества, а теперь вернулась, сломленная и подавленная, в поисках доброты.

Взгляд на тетку пробудил в Сабине вереницу воспоминаний: о детстве, когда она жила вместе с отцом в старом доме, некогда стоявшем на месте недавно построенного особняка О'Хары со сверкающими новыми трубами; о днях, когда она в одиночестве играла в запущенном саду среди сердцецвета и ирисов, окружавших Брук-Коттедж, из окна которого она теперь завороженно смотрела, как приближается гостья. Только в то время скрытый разросшимися кустами сирени Брук-Коттедж являл собой печальное зрелище: выбитые стекла и покосившиеся двери придавали ему призрачный вид; это сейчас здание перекрасили, а растения возле него аккуратно постригли.

Было в быстрых движениях и фигуре тетки нечто нервирующее, нечто, упрятанное Сабиной в глубины памяти и с годами почти позабытое; однако теперь воспоминания вернулись, дав знать о себе острой болью и заставив Сабину вновь ощутить себя маленькой девочкой, некрасивой, рыжеволосой, веснушчатой и застенчивой, замирающей от страха при виде тети Кэсси и шпыняемой со всех сторон тысячью тетушек, дядюшек и кузенов за то, что она не соответствует их стандартам послушного ребенка. И вот сейчас прошлое словно сгустилось, воплотившись в черной старухе, возглавлявшей, подобно вице-королю, это многочисленное племя; в старухе, которая была старой даже два десятка лет назад; в старухе, которая вечно лежала на диване, кутаясь в шаль, вынося приговоры и одаривая окружающих как щедрыми похвалами, так и горькой критикой. А сейчас она чуть не бежала, словно смерть мистера Струтерса освободила ее от кандалов, так долго сковывавших ее.

Сабина все смотрела, не отрывая от нее взгляда, а в голове ее тем временем один за другим с поразительной частотой и ясностью вспыхивали эпизоды из прошлого – к примеру, тот день, когда она попыталась сбежать в большой мир, но была обнаружена старым Джоном Пентландом в березовой рощице за поеданием черники. (Перед ней до сих пор стояло его лицо, сначала разгневанное такой дикой выходкой, а потом смягчившееся при виде чумазой веснушчатой мордашки, перепачканной ягодным соком.) Затем беглянку вернули домой, разохавшиеся тетушки переодели ее в чистое платье и усадили в пустующую спальню, куда обычно клали покойников, с Писанием на коленях, приказав не выходить оттуда, пока она сама не поймет, что «пора стать хорошей, благовоспитанной девочкой и вести себя соответственно». Сабина отчетливо помнила, как они фыркали, толкались и приговаривали: «Да уж, она пошла не в красавицу-мать!», или: «Ох и намучается она с этими прямыми рыжими волосами».

Еще ей помнилось, как Энсон Пентланд – этот унылый рохля, просто какой-то маленький лорд Фаунтлерой[20], а не обычный мальчишка – упал в реку и не утонул исключительно благодаря тому, что сестричка Сабина вытащила его, рыдающего и промокшего, на берег… после чего девчонку порядком отругали, посчитав случившееся ее шалостью. Она вспомнила и то, как ее наказывали за искренние и честные вопросы, которые не следовало задавать.

Она не знавала ни одного счастливого дня до самой смерти отца, а после Сабину, двадцатилетнюю и практически ничего не смыслящую в таких вещах, как любовь и брак, отправили в Нью-Йорк к дядюшке – жить в высоком и узком доме на Марри-Хилл. Именно тогда (она поняла это сейчас с опустошающей четкостью, пока глядела на приближавшуюся тетю Кэсси) и началась ее настоящая жизнь. До этого она влачила мучительное и невнятное существование с редкими проблесками радости. Она осознала все гораздо позже, когда на нее обрушилась действительность – болезненная, едва ли не трагическая, – но длинный ряд событий медленно и верно превратил ее в ту, кем она была сейчас: в циничную и непреклонную светскую женщину, которая, стоя у окна в Брук-Коттедже, никак не могла понять, отчего, оказавшись в ненавистном ей мирке, она с таким неистовым и живым любопытством наблюдает за окружающими ее людьми и странными перипетиями их судеб.

Сабина так глубоко погрузилась в воспоминания, что позабыла о тетушке Кэсси, и вздрогнула, внезапно услышав доносящийся от двери знакомый, ничуть не изменившийся голосочек со своеобразными нотками:

– Сабина! Сабина, душенька! Это тетушка Кэсси! Ты где?

Все было так, будто Сабина никогда не покидала Дарем, будто не было этих двадцати лет.

Увидев племянницу покойного мужа, старушка, упоенно бормоча что-то, протянула к ней руки для объятий. Она напоминала пастушку, наконец обнаружившую заблудшую овечку, и всем своим видом показывала, что в ее душе царят теперь лишь прощение, жалость и снисходительность. Глаза ее с легкостью наполнились слезами, тут же заструившимися по щекам.

Сабина весьма сдержанно позволила себя обнять.

– Вы ни на день не постарели, тетушка Кэсси, – сказала она. – И выглядите куда крепче, чем прежде.

Это замечание задало тон всем их последующим отношениям; оно было вежливым и даже походило на комплимент, но для женщины, всю жизнь пестующей свои хвори, прозвучало едва ли не оскорбительно. Слова показались такими резкими, потому что несли в себе правду. В свои сорок семь тетя Кэсси смотрелась такой же изможденной и иссохшей, как и сейчас, двумя десятками лет позже.

– Милочка моя, я так страдаю, так страдаю… – ответила пожилая леди. И, утерев слезы, добавила: – Недолго мне осталось ждать встречи с моим дорогим мистером Струтерсом.

Сабине захотелось расхохотаться, когда она представила тетю Кэсси, явившуюся в рай для воссоединения с мужем, которого тетушка всегда, даже в минуты семейного счастья, величала не иначе как «мистер Струтерс». Еще Сабине подумалось, что вряд ли мистер Струтерс найдет их новую встречу такой же приятной, какой ее воображает жена. Сабина упорно подозревала, что мистер Струтерс сам выбрал смерть, увидев в ней наилучший способ бегства из дома.

Потом Сабину наполнило почти теплое чувство от понимания того, что страсть тетки к преувеличениям с годами не иссякла. Тетя Кэсси никогда не могла заставить себя просто сказать: «Я умираю», ибо это было бы ложью. Вместо этого она твердила: «Я скоро воссоединюсь с моим дорогим мистером Струтерсом».

– Нет же… Нет… – принялась утешать ее Сабина. – Не надо так говорить.

– Я совсем не сплю. Ночью не могу сомкнуть глаз.

А сама уже между тем удобно уселась и принялась разглядывать комнату, впитывая каждую мелочь, каждое изменение, привнесенное этим жутким О'Харой, и оценивая каждый предмет мебели, купленный им для гостевого дома. Но внимательнее всего она рассматривала Сабину, искоса, украдкой бросая на нее взгляды; и Сабина, прекрасно ее знавшая, видела, что старуха потрясена до глубины души. Она-то приготовилась найти тут горе да несчастье, а вместо этого ее встретила ухоженная, сильная и уверенная в себе женщина, прекрасно одетая и прекрасно выглядевшая – от завитых рыжих волос (тех самых прямых волосенок, из-за которых сокрушались тетушки) до кожаных туфелек, – женщина, несомненно, державшая жизнь в узде и управлявшая ею, женщина состоявшаяся, нашедшая себя.

– Твой дорогой дядюшка, Сабина, все те годы, что ты отсутствовала, ни на миг о тебе не забывал. Он умер, наказав мне за тобой приглядывать. – И вновь по щекам легко заструились слезы.

«Ну нет, – подумала Сабина, – тебе меня не провести. Тебе ни за что не вернуть меня туда, откуда я сбежала. Я никому не дам шанса влезать в мою жизнь».

Вслух же Сабина сказала:

– Жаль, что я так долго не приезжала сюда.

– Да и я постоянно о тебе думала, лапушка… Да-да, думала о тебе. Вечера не проходило без того, чтобы я не повторяла перед сном: «Есть где-то в мире несчастная девочка, повернувшаяся спиной ко всем, кто ее любит». – Тетя Кэсси издала глубочайший вздох. – Вспоминала о тебе, милочка. Молилась за тебя долгими бессонными ночами.

И Сабина, полумеханически ведя беседу, постепенно начинала понимать, что, несмотря ни на что, больше не боится тетю Кэсси. Застенчивая, перепуганная, некрасивая девочка исчезла; Сабине даже захотелось бросить вызов, вступить в борьбу, отчего на душе у нее потеплело. Женщина продолжала размышлять: «Она совсем не изменилась. Все еще пытается дотянуться до меня, чтобы завладеть моей жизнью. Она как спрут: схватила и держит каждого в этом семействе, подчиняя своей воле». Теперь, после стольких лет, Сабина увидела тетку в новом свете. За всеми этими вздохами, слезами и пустыми словами сочувствия проглядывало нечто тяжелое и немного зловещее. Наверное, только ей, Сабине, удалось выскользнуть из этих нежных и ласковых щупалец… Потому что она сбежала отсюда.

Тем временем тетя Кэсси перешла от яркого и детального описания ухода мистера Струтерса в иной мир к перечислению бед, обрушившихся на семью и соседей, – смерти, разорванные помолвки, финансовые провалы, появление «жуткого О'Хары». Она упрекала Сабину за продажу земли совершенному чужаку. И по мере того, как она говорила, в ней исчезало человеческое и она все больше становилась похожа на некую безличную, бестелесную природную силу. Сабину, не спускавшую с нее пронзительных зеленых глаз, начала брать оторопь. Тетка с возрастом явно очерствела и огрубела.

Старуха долго и подробно рассуждала о бостонских разводах, наклоняясь при этом вперед и хватая руку Сабины своими тощими, нервными пальцами. Наконец она судорожно проговорила:

– Сабина, я сочувствовала твоей беде. Никогда тебе не писала, зная, насколько все это болезненно. Теперь-то я понимаю, что пренебрегла своим долгом. Но я тебя жалела… Пыталась представить себя на твоем месте. Вообразить, каково было бы мне, если бы дорогой мистер Струтерс вдруг оказался неверным мужем… Впрочем, мне это не удалось. Он был святым. – Она высморкалась и повторила со всей страстью, словно говорила сама с собой: – Святым!

«Угу, – подумала Сабина, – святой… Видали мы таких святых». Женщина понимала, что тетка атакует ее с новой позиции. Пытается пожалеть. Растрогает, а потом сломает барьер и овладеет ее душой.

В зеленых глазах Сабины мелькнул упрямый огонек.

– А вы моего мужа хоть раз видели? – спросила она.

– Нет, – ответила тетя Кэсси, – но много про него слышала. Мне рассказывали, как ты настрадалась.

Сабина усмехнулась:

– Значит, у вас неверные сведения. Он чудесный. И я не страдала. Уверяю вас, я охотнее разделила бы его с полусотней женщин, чем согласилась бы жить с кем-то из здешних мужчин.

В этом заявлении было столько откровенной безнравственности, что тетка изумленно ахнула. Она сидела и хлопала глазами, не зная, как возразить. Никогда еще ей не приходилось слышать подобных дерзких слов, лишенных даже намека на соблюдение приличий.

А Сабина хладнокровно продолжила атаку, решив идти до конца:

– Да я и развод ему дала не потому, что он мне изменил; просто нашлась женщина, мечтающая выйти за него замуж… Я ее уважала, мне она нравилась… Мы до сих пор с ней дружим. Ну да, я его страстно любила… в телесном смысле этого слова. Ничего не поделаешь. Не я одна… Дьявол ли он? Да. Но при этом совершенно очаровательный.

Хотя старуха и была ошеломлена, она пока не чувствовала себя побежденной. Сабина видела блеск в ее глазах, и этот блеск говорил: «Так вот что мир сотворил с моей бедненькой, миленькой, невинной Сабиной!» Затем гостья со вздохом сказала:

– Я не перестаю удивляться этой жизни. Живешь и не знаешь, что может приключиться.

– Верно, – охотно подтвердила Сабина, делая вид, что полностью разделяет ее чувства. Она понимала, что борьба не закончена, ибо тетка всегда старалась занять неуязвимую позицию, слой за слоем укутываясь во вздохи и участливость, милосердие и всепрощение, кротость и слезы, так что в конце концов этот кокон становилось невозможно прорвать одними лишь словами: «Ага, попалась… старая ты карга, лезущая не в свое дело!» Сабине невольно вспомнился их предок Пентланд, охотник на ведьм: живи тетушка Кэсси в те дни, гореть бы Сабине на костре.

Однако все это время Сабина страдала, тихо, в душе, не меняя выражения вызывающе накрашенного лица… Страдала по причине, о которой никто бы не догадался: ее сердце обливалось кровью, когда она говорила подобным образом про Ричарда Кэллендера, она даже имя его произносила с трудом.

Вслух же она сказала:

– А как там миссис Пентланд? Я имею в виду Оливию, а не мою родственницу… О той я знаю. Ей ведь… не стало лучше?

– Нет, не стало… Никогда не понимала этого и не пойму… За что Господь наслал столь жестокую кару на такого хорошего человека, как мой брат?

– Но Оливия… – начала было Сабина, пытаясь сразу оборвать намечающийся благочестивый монолог.

– О, Оливия! – воскликнула тетя Кэсси, предваряя отчет о молодой миссис Пентланд. – Оливия ангел… чистый ангел, благословение Божье, дарованное моему бедному брату. Но недавно она повела себя нехорошо. Нагрубила мне… и бедняжечке мисс Пиви, а та очень чувствительна. Понятия не имею, что на нее нашло.

Дело было представлено так, будто у сильной, красивой Оливии пошаливают нервы. По словам тети Кэсси, она чем-то расстроена, хотя какие у нее-то могут быть неприятности?.. У нее же есть все на свете.

– Все? – эхом откликнулась Сабина. – У кого-то есть все на свете?

– Оливия сама виновата, если ей чего-то недостает. Протяни руку и бери. У нее отличный муж… такой, что на других женщин и не взглянет.

– И на свою жену тоже, – вставила Сабина. – Я Энсона отлично знаю. Я с ним выросла.

Тетка усилием воли пропустила замечание мимо ушей.

– А еще она богата, – завершила она список благодатей, дарованных Оливии.

Сабина опять не сдержалась:

– А что такое деньги, тетя Кэсси? Ну богат ты, так и что с того? Когда деньги есть, их не замечаешь. А закончатся – продолжишь жить без них. Они имеют мало отношения к счастью.

Тетя Кэсси начала подавать признаки раздражения.

– Откуда тебе-то знать, у тебя деньги всегда были, – отрезала она. – Твои дед с отцом об этом позаботились. – Старуха взяла себя в руки и сделала протестующий жест. – Не думай, что я тут сижу и критикую дорогую Оливию. Лучше ее, чудеснее ее еще поискать. – Она опять принялась укутываться в доброту, и щедрость, и всепрощение. – Только вот в последнее время она немножко не в себе.

Накрашенные алой помадой губы Сабины медленно растянулись в улыбке:

– Плохо, если семейство Пентланд свело с ума двух жен, одну за другой.

И вновь тетка чуть не потерпела поражение. Она фыркнула, теряя терпение, а Сабина еще и подлила масла в огонь:

– Кстати, как там Энсон? – иронично поинтересовалась она. – Да-да, как поживает дорогой Энсон?

Тетя Кэсси пустилась в рассказы о великом труде племянника – о книге «Семья Пентланд и колония Массачусетского залива» и ее несомненной ценности для истории нации; закончив восхваление, она упомянула о слабом здоровье Джека, тихо и меланхолично заметив:

– Это дело времени, сама понимаешь… По крайней мере, так говорят доктора… Да, именно так: с его сердцем конец – лишь дело времени. – Глаза ее опять наполнились слезами.

– И при этом, – медленно проговорила Сабина, – вы продолжаете утверждать, что у Оливии есть все на свете.

– Ладно, – согласилась тетка, – может, и не все.

Перед уходом тетя Кэсси осведомилась о дочери Сабины и получила ответ, что та ушла в Пентланд-Хаус повидаться с Сибиллой.

– Они учились в одной школе во Франции, – пояснила женщина. – Там и подружились.

– Понятно, – кивнула старуха. – Ну, я всегда была против учебы девочки за границей. От этого в неокрепших умах возникают всякие вредные идеи… особенно если это пансион, куда принимают всех подряд. После возвращения Сибилла держится крайне странно… По-моему, это помешает ее успеху в Бостоне. Юноши не любят, когда девушки ведут себя необычно.

– Возможно, – сказала Сабина, – она выйдет замуж не в Бостоне. Мужчины тоже бывают разными. В том же Бостоне наверняка не все кричат женщине: «Привет, старушка!» Даже там есть мужчины, ценящие хорошо одетых женщин… женщин, ведущих себя как настоящие леди…

Тетя Кэсси опять начала сердиться, но Сабина сразу ее успокоила:

– Не обижайтесь, тетушка. Я употребляю слово «леди» в старомодном, светском смысле. К тому же за кого ей тут выходить, если куда ни глянь сплошная родня?

– Она должна найти себе мужа здесь… среди тех, кого хорошо знает. Вот сын Мэннерингов – неплохой вариант… или младшенький у Джеймса Торна.

Сабина улыбнулась:

– Иными словами, у вас на нее уже имеются виды. Вы с кем-то успели сговориться?

– Ничего подобного, никаких видов нет. Я просто пекусь о благополучии Сибиллы. Если она выйдет замуж за одного из этих юношей, то сразу будет знать, чего ей ждать. Ведь она станет женой джентльмена.

– Может быть… – сказала Сабина. – Может быть… – Но тут в ней проснулся чертенок, и она тихо добавила: – Таким, правда, был и Гораций Пентланд… Разве тут угадаешь?

(Ох уж эта Сабина: никогда ничего не забывала.)

И в эту секунду женщина увидела, что за дверью в сад стоит крепкий темноволосый здоровяк, в котором она с неожиданной радостью узнала О'Хару. Он прошел сюда по полям в сопровождении жилистого коротышки Хиггинса, но тот направился дальше по аллее в сторону Пентланд-Хауса. Тетя Кэсси тоже его заметила и заторопилась уходить, но Сабина голосом, сладким до мурашек, сказала:

– Вы непременно должны познакомиться с мистером О'Харой. По-моему, вы пока не встречались. Очаровательнейший мужчина. – Говоря это, она встала так, чтобы старухе не удалось улизнуть, сохранив достоинство.

А затем ласково предложила:

– Заходите, мистер О'Хара… У нас в гостях миссис Струтерс, она горит желанием познакомиться с новым соседом.

Дверь открылась, О'Хара вошел – смуглый, внушительный, лет тридцати пяти; непослушные черные волосы коротко острижены, в голубых глазах, доставшихся от ирландских предков, смешливое удивление от выходки Сабины. Он был обладателем волевого подбородка и полных, довольно чувственных губ; во всем его облике ощущалась большая физическая сила, а костюм сидел так, будто мускулам под ним было тесно. Шляпы он не носил, и его кожу покрывал темный загар, а румянец на щеках свидетельствовал о здоровье и хорошей крови.

Любой с первого взгляда определил бы, что он слишком вульгарен и обычен для утонченного даремского общества и ему скорее подходит стезя грузчика в порту. Сабине он тоже сперва показался простоватым, но затем ей пришлась по вкусу его первобытная мощь, ставящая этого человека выше всяких надуманных различий. Сабина отличалась проницательностью и с удовольствием постигала людскую суть; поэтому она понимала, что человек с такими умными и насмешливыми глазами не может быть вульгарным.

Он неспешно и с галантной почтительностью приблизился к дамам, но в его манере сквозило нечто грубоватое… вот только нельзя было разобрать, не намеренно ли он держится таким образом.

– Весьма польщен, – произнес О'Хара. – Конечно, я не раз видел миссис Струтерс… на скачках… на собачьих бегах.

Тетушка Кэсси выпрямилась, словно аршин проглотила, и замерла; со стороны могло показаться, будто перед ней внезапно появилась гремучая змея.

– Да-да, я вас тоже видела, – просипела она. – И разумеется, не могла не заметить тех улучшений, что вы завели на ферме. – В слово «улучшения» она влила весь свой яд, точно это были не улучшения, а поджоги.

– Давайте пить чай, – пригласила Сабина. – Тетя Кэсси, садитесь.

Но старуха не собиралась сдаваться.

– Я пообещала Оливии выпить с ней чай в Пентланд-Хаусе. И уже опаздываю. – Натягивая черные перчатки, она неожиданно наклонилась к О'Харе: – Думаю, мы еще увидимся, мистер О'Хара, раз уж мы с вами соседи.

– Разумеется. Очень надеюсь на это…

Тетка опять поцеловала Сабину в щеку и промурлыкала:

– Радость моя, полагаю, теперь, когда ты опять с нами, ты частенько будешь меня навещать. Мой дом – это твой дом. – И она вновь заговорила с О'Харой, решив использовать его как оружие против Сабины: – Знаете, мистер О'Хара, а ведь Сабина в некотором роде отступница. Выросла в наших краях, а потом пропала на целых двадцать лет. Ни капли преданности.

Она произнесла это с неуклюжей игривостью, всем своим видом продемонстрировав, что шутит и что к ее словам не надо относиться всерьез. Однако в ее речах было второе дно. Уж в чем в чем, а в таких делах она знала толк.

Сабина проводила ее до двери, а когда вернулась, увидела, что О'Хара стоит у окна и смотрит, как тетя Кэсси нервно вышагивает по тропе в направлении Пентланд-Хауса. Сабина приостановилась, оценивая прямой и крепкий мужской силуэт на фоне окна, и вдруг осознала, что О'Хара тоже видит в этой старухе неприятеля. Они оба, тетка и ирландец, странным образом воплотили в себе две великие силы – разрушающую и творящую, старую и новую, приходящую в упадок и бьющую ключом… иногда, пожалуй, с излишней энергией. Ничто не могло их сблизить. Положение вещей в мире таково, что подобным врагам не суждено примириться. Но Сабина ничуть не сомневалась, кто одержит победу в последнем поединке: в существующем порядке осталось мало уважения к ценностям, на страже которых стояла тетя Кэсси. Эту и иные мудрости Сабина усвоила после побега из Дарема в безжалостный большой мир.

Помолчав, она как бы походя заметила:

– Миссис Струтерс – дама особого склада.

О'Хара повернулся и посмотрел на Сабину неожиданно веселым взглядом:

– Необычайная женщина… Я в этом уверен.

– И очень сильная, – добавила Сабина. – Мудрая, как змея, и простая, как голубка. Нельзя недооценивать такую силу. Что ж… выпьем чаю?

Он отказался, но похрустел куском поджаренного хлеба и выкурил сигару, откровенно и по-детски наслаждаясь ролью хозяина поместья, пришедшего к арендатору узнать, все ли того устраивает. Ему нравилась эта резкая умная женщина, ставшая теперь лишь гостьей на этой земле – его земле! – некогда бывшей ее собственностью. Стоило только подумать, что он, Майкл О'Хара, взял и купил ферму в самом сердце фешенебельного и почтенного мирка Дарема, как в нем зарождалось изумление, беспрестанно согревающее душу чувством довольства. А ведь стоит только голову повернуть, чтобы увидеть в зеркале длинный шрам на виске, там, куда его в юности ударили разбитой бутылкой в драке на Индийской верфи в Бостоне. Без образования, если не считать того, чему он научился самостоятельно, без денег, без связей – и однако же он находится именно здесь, на высоте, куда ему удалось взобраться к тридцати шести годам. Осенью он выдвинет свою кандидатуру в Конгресс, и ирландские кварталы наверняка его поддержат. А сейчас он, Майкл О'Хара, обретает популярность в Новой Англии, ранее считавшейся раем для избранных, таких, как Пентланды.

Никто и не догадывался, насколько сильно успехи согревали сердце Майкла О'Хары.

Да, ему нравилась эта женщина, которая должна была стать – но отчего-то не стала – ему врагом. Ему нравились ее острый проницательный ум и то, как она сидела напротив, ловя каждое сказанное им слово и ни на миг не переставая его оценивать… будто жука под микроскопом рассматривала. Сабина давно навела о нем справки, он это понимал, ибо сам постоянно проворачивал подобное. Именно такие трюки и помогли ему вырваться вперед. Непонятно, как ей удалось вырасти в бостонско-даремском обществе и сохранить индивидуальность, разительно отличавшую ее от остальных здешних обитателей. Интуиция подсказывала, что этому поспособствовало некое событие; скорее всего, горькое и ужасное, оно даровало ей глубокое понимание жизни и ясность разума. Как только она подъехала к двери его дома, он сразу заметил, что эта женщина, как он сам когда-то, узрела самую суть действительности… Нет на свете никого сильнее человека, решившего полагаться только на самого себя, нет ничего неуязвимее простой честности, нет большей удачи, чем решать все в одиночку. И она тоже неким образом постигла эти истины. И все беды стали ей нипочем.

Какое-то время они вели непринужденную и приятную беседу, понимая друг друга с полуслова, что редко случается с малознакомыми людьми; они обсудили ферму, округу, цеха и поляков в Дареме и то, как здесь обстояли дела, когда Сабина была ребенком. При этом О'Хару ни на миг не покидало ощущение, что она взвешивает и оценивает его, ловя отголоски давнего ирландского акцента, этот тяжелый, чуть в нос говорок, доставшийся ему в наследство от проведенной на верфи юности и от так и не выкарабкавшегося из нищеты и предрассудков отца.

Откуда ему было знать, что эта женщина завела множество разноязычных друзей и вращалась в свете среди людей умных и удачливых: архитекторов, художников, политиков, ученых. Как ему было догадаться, что она следует беспощадному правилу, велящему терпеть и уважать только тех, кого она считает «состоявшимися». О'Хара знать не знал о ее другой жизни – в Париже, Лондоне и Нью-Йорке, не имевшей ничего общего с жизнью в Бостоне и Дареме. Но все же он что-то такое чувствовал… Видел, что, несмотря на колоссальную разницу в опыте, между ним и Сабиной существует некое родство: они оба научились смотреть на жизнь как на пирог, от которого, если изловчиться, можно отрезать лакомый кусочек.

Сабина, в свою очередь, все еще сомневалась, стоит ли подпускать О'Хару близко, но сомнения эти постепенно таяли, уступая место тому же пониманию, что и у него. Между ними не вспыхнуло искры любви и страсти. Сабина была на десять лет его старше и давно покончила с романами. Просто в их случае один сильный человек внезапно узнал другого сильного человека.

Первым этим пониманием воспользовался О'Хара. Посреди разговора он резко поменял тему и завел речь о Пентланд-Хаусе.

– Я там пока еще не был, и здешняя жизнь мне в диковинку, – сказал он. – Но я не перестаю наблюдать со стороны, и мой интерес только возрастает. Там всё как во сне и всё мертвое… Все мертвы, кроме молодой миссис Пентланд и Сибиллы.

Сабина улыбнулась:

– Так вы с Сибиллой знакомы?

– Мы каждое утро выезжаем на конную прогулку… Как-то раз случайно встретились у реки и с тех пор катаемся ежедневно.

– Сибилла очаровательна… Они с моей дочкой Терезой вместе учились в пансионе во Франции. Я тогда часто с ней виделась.

У Сабины вдруг промелькнула мысль, что было бы забавно, если бы Сибилла вышла замуж за О'Хару. То-то бы переполошились Энсон, тетя Кэсси и прочая родня!.. Одна из Пентландов становится женой ирландского католика, да еще и политика!

– Она похожа на свою мать, правда? – спросил О'Хара, чуть наклоняясь вперед на стуле. Он частенько сидел так, напряженный, тихо выжидающий чего-то, словно кот.

– Очень похожа. Ее мать замечательная женщина… красивая… да вдобавок еще и на редкость добрая и щедрая.

– Я тоже так подумал… Мы встречались с ней раз пять или шесть. Я просил ее помочь мне разбить сад у гостевого домика, потому что заметил, как она любит сады. И она не отказала… хотя практически не знала меня. Пришла, помогла. Мы тогда много говорили друг с другом, и я познакомился с ней поближе. Сад доделали, и больше она не появляется. Как будто нарочно избегает меня. Иногда мне ее жаль… Должно быть, странно для женщины вести такую жизнь… ведь она так молода и привлекательна.

– Она целыми днями хлопочет в Пентланд-Хаусе. Но вы правы, такую жизнь захватывающей не назовешь. Однако, полагаю, ей не понравится, если ее начнут жалеть… Уж кому-кому, а ей жалости не нужно.

О'Хара неожиданно зарделся, румянец медленно пробился сквозь темный загар.

– По-моему, это ее муж или миссис Струтерс против нашего с ней общения… Они меня недолюбливают. И не надо притворяться, что это не так.

– Да, это похоже на правду, – подтвердила Сабина.

Повисла неловкая пауза, но Сабина воспользовалась ею и собралась с мыслями, упорядочив тысячу неожиданных догадок и впечатлений. Мало-помалу она начала понимать, почему Пентланды ненавидят О'Хару; причины таились где-то в глубинах сознания, и вряд ли кто-то из семейства мог бы их внятно сформулировать.

Молчание прервал О'Хара, и его голос показался Сабине странным, приглушенным:

– Я бы хотел кое о чем вас попросить… и моя просьба может показаться смешной. Да чего уж там, я и сам это знаю, однако же все равно продолжу.

Он на мгновение замешкался, а затем быстро встал со стула и, не глядя на собеседницу, повернулся в сторону двери, туда, где вдали виднелись море и голубые солончаки. Сабине показалось, что он чуть дрожит, хотя она не могла утверждать этого наверняка. Впрочем, она точно знала, сколько усилий он сейчас прикладывает и какого героизма это от него требует: он ведь добровольно разоружился, возможно открывшись для жестокого удара; на какую-то секунду безрассудное мужество покинуло его, уступив место грусти, словно он заранее предчувствовал свое поражение…

– Я хотел спросить… – начал он. – Не согласитесь ли вы приглашать меня к себе, когда она тоже будет здесь? – О'Хара вдруг развернулся к Сабине и добавил: – Вы окажете мне огромную услугу… даже не представляете какую.

Она ответила не сразу; сначала посмотрела на него с едва скрываемым напряжением; потом, щелчком сбив с платья пепел от сигареты, произнесла:

– А вы не думаете, что это противоречит моральным принципам?

Мужчина пожал плечами и удивленно взглянул ей в лицо, как будто она была последним человеком, от которого он рассчитывал услышать подобное возражение.

– Вероятно… – согласился он. – Но от этого мы оба станем гораздо счастливее.

– Может, станете, может, нет. Не все так просто. К тому же в Пентланд-Хаусе на первом месте отнюдь не счастье.

– Нет, не оно… Однако… – Он резко взмахнул рукой, будто отметая сомнения.

– Странный вы человек… Но я подумаю, что можно сделать, – проговорила Сабина.

О'Хара поблагодарил ее, смущенно вышел, не добавив ни слова, и зашагал через луга к своему сияющему новыми трубами особняку, понурив темноволосую голову. Рядом с ним бежал спрингер-спаниель, все это время дожидавшийся хозяина у дверей. Большой, сильный мужчина печально и одиноко брел по старому лугу в голубых сумерках. Он таинственным образом утратил и уверенность в себе, и решительность. Казалось, будто в Брук-Коттедж вошел один человек, а вышел совершенно другой. Сабина смотрела ему вслед и понимала, что все изменить может лишь женщина, и имя ее Оливия.

Когда О'Хара скрылся из виду, Сабина отправилась в свою комнату, выходящую окнами на море, и прилегла, размышляя. Она любила побездельничать, особенно если возникала необходимость напряженно подумать. Ее ум лихорадочно трудился, сбитый с толку, но одновременно необычайно ясный: визиты тети Кэсси и О'Хары пробудили в ней темную страсть к посредничеству. Ей казалось, что все они находятся на грани катастрофы, давным-давно безнадежно запутавшись в паутине разнообразных связей и мотивов, но эта паутина с годами истончилась и уже готова порваться.

Только сейчас она начинала понимать, что именно влекло ее обратно в край, наполненный плохими воспоминаниями, пропитавшими все и вся в Дареме. Она осознала никогда не покидавшее ее стремление отомстить, жажду показать им, что она, несмотря ни на что: ни на трагическое замужество, ни на прямые рыжие волосенки, некрасивое личико и всякие глупости, которыми ее пичкали, – смогла проложить себе прямую дорогу к удаче и даже к счастью. Она хотела показать им свою нынешнюю независимость и неуязвимость – ведь они больше не в силах отшвырнуть или ранить ее. В голову Сабины на секунду закралось подозрение, что скрытые мотивы тоже необыкновенно сильны, как и жажда мести, – все-таки это Дарем и его обитатели виноваты в ее бедах. Теперь эта светская сорокашестилетняя женщина внезапно ощутила, что, если бы ее растили, не скрывая от нее правду жизни, она бы ни за что, спрятав боль, так просто и сухо не отпустила бы единственного мужчину, пробудившего в ней страсть.

Сабину до сих пор томило, выбивало из колеи и мучило это расставание, но визит тети Кэсси, полный намеков и попыток вновь ее укротить, разогнал туман и дал увидеть всю картину целиком.

Сабина лежала с закрытыми глазами и мысленным взором окидывала череду бед, которые она была способна обрушить на этих людей. Она уже понимала, что именно нужно сделать, чтобы стены Пентланд-Хауса рухнули, освободив Оливию с дочерью. Она любила лишь этих двоих и с удовольствием наблюдала бы за гибелью, бесславной гибелью, всей остальной семейки, не пошевелив и пальцем, чтобы помочь ей.

Она рассматривала эту головоломку, примечая все детали, которые следовало смешать, чтобы прорвать оборону знакомого и неменяющегося мирка, некогда окружавшего и ее.

Лежа в сумерках, она прикидывала разные способы решения задачи и внезапно почувствовала опьянение от собственной силы, от умения управлять рычагами, от роли deus ex machina[21] в грядущих катастрофах.

К ней пришло осознание того, что былые сила и власть семьи постепенно ослабевают, вырождаясь в блеклую и безнадежную немощность. Да, у них останутся деньги, ибо род Пентландов славится торговой сметкой и бережливостью, но даже деньги не в силах предотвратить конец. Настало время, когда большое состояние вот-вот окажется лишь скорлупой, в которой нет ничего, кроме гнили.

Сабина еще лежала, когда в комнату вошла Тереза, невысокая, некрасивая, плотно сбитая смуглая девушка с прямой черной челкой. Ее разгорячила прогулка по соляным болотам; запыхавшаяся и перепачканная, она напоминала ту рыжеволосую несчастную девочку из далеких, полузабытых дней.

– Где ты была? – равнодушно спросила мать; эта необычная отчужденность давно присутствовала в их отношениях.

– Ловила лягушек для вивисекции, – ответила Тереза. – А их еще попробуй найди, я даже в речку свалилась.

Сабина посмотрела на дочь и в очередной раз подумала, что никакой надежды выдать эту странную, упрямую и неряшливую девушку замуж в Дареме нет. Она с самого начала считала эту затею глупой, но осознание того, что она своими руками строит жизнь дочери так, чтобы не навредить ей, как Пентланды навредили некогда самой Сабине, приносило удовлетворение. Мать и дочь вели затейливое бродячее существование, постоянно сталкиваясь с людьми, которых Сабина определяла как «состоявшихся», и Тереза невольно переняла ее манеру смотреть на вещи. Она с малых лет строила жизнь на камне[22], поэтому могла себе позволить презирать всех тех, кто сломал судьбу ее матери. Возможно, ее, как и О'Хару, сделает более мягкой – и одновременно унизит – любовь… Это было бы настолько прекрасно, что заслуживало страданий.

Каждый раз, глядя в чистые серые глаза дочери, Сабина видела ее отца с такими же серыми глазами на смуглом лице и гордым, равнодушным взглядом, заворожившим ее двадцать лет тому назад. И пока Тереза с ней рядом, Сабине его не забыть.

– Иди умойся, – сказала мать. – К ужину будут старый мистер Пентланд, Оливия и миссис Соумс. Мы собираемся играть в бридж.

Она и сама переоделась, отбросив недавно волновавшие ее вопросы: «С чего я решила, что Тереза тут выйдет замуж? Как мне в голову пришло вернуться сюда на целое лето и скучать?»

Никакого недоумения больше не было. Теперь она видела лишь возможность развлечься, затеяв обещавшую стать занятной игру. Да, ее возвращение не имело отношения к будущему Терезы – в Дарем ее завлекло подспудное, но всепоглощающее желание авантюры.