Все утро Энсона не было в конторе; как сказал секретарь, он ушел на собрание Общества опекунов молодых работающих девушек, не имеющих дома, и попросил его не беспокоить. Однако тетя Кэсси узнала новость тем же утром, когда явилась в Пентланд-Хаус со своим обычным визитом. Оливия постаралась сообщить ей о свадьбе как можно деликатнее, но, поняв, что произошло, пожилая леди тут же впала в глубочайшее отчаяние. Глаза у нее стали дикими, тело сотрясалось от рыданий, а волосы растрепались. Она повернула дело так, будто Жан соблазнил Сибиллу и теперь та навсегда для всех потеряна. Тетушка беспрестанно повторяла, что такого в роду Пентландов еще не случалось, и прерывалась лишь для того, чтобы выразить несчастной Оливии свое искреннее сочувствие; в конце концов Оливия, на которую вновь снизошло опасное спокойствие, напомнила ей о тайном браке Джареда Пентланда и Савины Дальгедо и решительно велела не нести подобный вздор.

Потрясенная грубостью тетя Кэсси едва не сомлела, и Питерса срочно отправили за нюхательной солью, но тут в дом как раз явилась победоносно улыбающаяся Сабина. Соль тетушке поднесла именно она, причем сделала это с мрачнейшим видом, будто то была не соль, а раскаленные угли. Немного успокоившись, старуха опять принялась твердить свое:

– Бедняжка Сибилла… Горемычная невинная девочка… Ну почему такое случилось именно с ней?!

Оливия, вновь не выдержав, сказала:

– Жан – прекрасный молодой человек. Я уверена, Сибилла сделала правильный выбор. – А потом, пытаясь хотя бы немного унять душевную боль тетушки, добавила: – Тетя Кэсси, он очень богатый… значительно богаче, чем многие местные женихи.

Эти слова произвели гораздо более целительный эффект, чем нюхательная соль: пожилая дама достаточно совладала с собой для того, чтобы заинтересоваться подробностями, и спросила, где беглецам удалось достать автомобиль.

– Уехали на моем, – сухо пояснила Сабина. – Я им его одолжила.

Результат не заставил себя ждать и оказался таким, о каком Сабине только мечталось. Тетка сразу выпрямилась, ощетинилась и, чуть не задыхаясь, прокричала:

– Ах ты, ехидна! Ума не приложу, за что Бог послал мне столь тяжкое испытание. Ты всегда желала нам зла и наконец добилась своего! Да пощадит Господь твою грешную душу! – А потом опять разразилась плачем, причитая: – Бедненькая, несчастненькая моя девочка… Что теперь люди-то скажут? Что обо всем этом подумают?

– Хватит злопыхательствовать, тетя Кэсси, – оборвала ее Сабина и, взяв себя в руки, продолжила: – Мне, знаете ли, тоже нелегко… Пока они не вернут мою машину, ни в какой Ньюпорт я не попаду.

– Ты… Ты!.. – взвилась было старуха, но тут же бессильно смолкла.

– Наверное, стоит обо всем сообщить младшему Мэннерингу, – беспощадно предложила Сабина.

– Да! – вскричала вновь ожившая тетя Кэсси. – Да! Ведь здесь есть юноша, за которого она могла выйти замуж…

– И еще миссис Соумс надо рассказать. Пусть за них порадуется, – не отступала племянница.

Тут впервые почти за полчаса в разговор вмешалась Оливия:

– Миссис Соумс что-либо рассказывать бесполезно. Мистер Пентланд уже успел навестить ее, но она так и не поняла, что он пытается ей рассказать. Она как в тумане… в полубессознательном состоянии… Кажется, на сей раз ей не оправиться.

И она еле слышным из-за всхлипываний тетушки шепотом обратилась к подруге:

– Для него это подобно концу света. Даже не знаю, как он теперь будет жить.

Сумятица и неразбериха этого дня явно не собирались сдавать свои позиции. Тетю Кэсси пригласили к столу, но она сказала, что ей сейчас кусок в горло не полезет.

– И крошки проглотить не смогу, – мелодраматически заявила она.

– Будет много вкусного, – продолжала уговаривать Оливия.

– Нет… нет… даже не проси!

Но при этом Кассандра Струтерс вовсе не собиралась покидать поле битвы и прилегла на диван Горация Пентланда прикорнуть и поднабраться сил, пока остальные обедают.

Наконец объявился Энсон; ему сообщили новость, после чего телефон взорвался угрозами. Он немедленно, говорил разгневанный отец, наймет машину (что являлось из ряда вон выходящим событием, свидетельствующим о крайней степени возмущения) и тут же приедет домой.

А потом довольно неожиданно раздался звонок от Майкла.

– Я только что вернулся, – сказал он и пригласил Оливию прокатиться с ним на лошадях. – Нам надо немедленно поговорить.

Она отказалась от конной прогулки, но согласилась встретиться с ним на полпути между их домами, у сосняка, где когда-то Хиггинс обнаружил лисят.

– Только прямо сейчас я не могу, – добавила Оливия, – и ты лучше сюда сейчас не приезжай.

По какой-то причине, вероятно опасаясь, как бы О'Хара не использовал новость в качестве оружия, чтобы сломить ее волю, она умолчала о бегстве и свадьбе. В суматохе дня, пока одна нервная сцена сменялась другой, кипели страсти и не смолкал телефон, Оливия все думала, думала и думала, и в конце концов царящий вокруг переполох утерял для нее всякую важность. Она осознала, что Джон Пентланд, должно быть, жил именно так, год за годом сохраняя свои тайны, и пришла к выводу, что ей необходимо раз и навсегда отказаться от Майкла.

Проходя через луг, Оливия заметила, что березы начали жухнуть, а низина вдоль реки разукрашена в желтый и фиолетовый цветущими зарослями золотарника и чертополоха. С каждым шагом силы покидали ее, а когда она приблизилась к иссиня-черной стене сосновых стволов, ее охватила дикая дрожь, точно она неким образом, еще до встречи, ощутила присутствие Майкла и попала под его власть. Оливия попыталась вспомнить, как они со свекром стояли у низкой изгороди, но вместо этого, вопреки воле, перед ее мысленным взором были лишь темные кудри и голубые глаза ирландца. Оливия даже попробовала молиться… Она, которая никогда этого не делала, вдоволь налюбовавшись набожностью тетушки Кэсси и Апостола Джентльменов.

А когда она вдруг подняла глаза, то обнаружила, что О'Хара, почти невидимый за низкими молодыми деревцами, стоит и наблюдает за ней. Оливия побежала к нему, опасаясь, как бы ноги не подвели и она не упала, не добравшись до леска.

Там, где солнечные лучи не пробивались сквозь густые заросли, он обнял и поцеловал ее так, как никогда раньше не делал, и это лишь сильнее напугало женщину. Она ничего не сказала, только тихо заплакала, а когда смогла наконец совладать с собой, высвободилась из его объятий и прошептала:

– Не надо, Майкл… умоляю, не надо… прошу тебя.

Они сели на бревно, и он, все еще не отпуская ее руки, спросил:

– В чем дело? Что произошло?

– Ничего… я просто устала.

– Хочешь уехать вместе со мной? Прямо сейчас? – И добавил низким, теплым голосом: – Я не позволю тебе еще хоть разочек устать… никогда.

Она не ответила ему, почувствовав, что то, что ей предстоит вот-вот сказать, делает ее прошлые поступки ничтожными и непостижимыми. Оливию настолько переполнял стыд, что она пыталась оттянуть тот момент, когда ей придется все же заговорить.

– Я три дня не был дома, – говорил он, – в Бостоне творилось такое, что не уедешь. Я и по ночам-то мог прилечь лишь на пару часов. Они пытались уничтожить меня… люди, которым я так доверял. Все это время они лгали мне, и я был вынужден остаться и дать им бой.

Он рассказал Оливии длинную и запутанную историю предательства и денежных махинаций тех, кого давно знал и на кого всецело полагался. Он разочаровался в друзьях, однако не опустил рук, горя желанием сражаться и идти до конца. Оливия мало что поняла; впрочем, она его почти не слушала, знала просто, что он рассказывает все без утайки, изливая ей свои беды, словно она единственный человек в мире, которому он может открыться.

Он закончил, помолчал немного и сказал:

– Теперь я хочу бросить это грязное дело и уйти… а они пусть проваливают ко всем чертям.

Оливия быстро возразила:

– Не надо, не делай этого. Ты все равно не сможешь. Такой человек, как ты, Майкл, не должен так поступать. – Ибо она знала, что без борьбы жизнь потеряет для него всякий смысл.

– Нет, я уже принял решение. Я готов все бросить. И хочу, чтобы ты поехала со мной.

Она невольно подумала: «Он говорит подобные вещи, а сам три дня не мог уехать из Бостона, потому что надо было сражаться!» Она смотрела на него; он больше не поднимал глаз, а сидел, обхватив голову руками, сломленный, почти жалкий: О'Харе впервые в жизни казалось, что он в тупике. В мозгу у Оливии мелькнуло: «Если бы мы не познакомились, ничего бы этого не случилось. Он смело ринулся бы в бой, и никакие мысли обо мне ему бы не мешали».

Но вслух она сказала:

– Майкл, я с тобой не поеду… Ничего не выйдет. Я просто не смогу.

Он мгновенно поднял взгляд, но она положила пальцы ему на губы, не дав заговорить.

– Погоди, Майкл, позволь мне объясниться. Позволь высказать то, о чем я так долго молчала… Я много думала… Только и делала, что три дня и три ночи размышляла о нас. Ничего хорошего у нас с тобой не получится, Майкл… Ничего. Сегодня мне исполнилось сорок лет, так что же я могу тебе дать, чем смогу возместить твои неизбежные будущие потери? Зачем тебе бросать все из-за меня? Мне ведь нечего тебе предложить. Нет, ты вернешься обратно, опять вступишь в борьбу и победишь. Именно этого ты хочешь больше всего на свете… больше, чем любую женщину… даже меня.

Он вновь попытался что-то сказать, но она ему не позволила.

– Послушай, я знаю, что не ошибаюсь и говорю чистую правду. Если за то, чтобы заполучить меня, тебе придется заплатить такую цену, ты меня в конце концов возненавидишь. Майкл, я не могу остаться с тобой, потому что… потому что ты из тех мужчин, у которых на первом месте всегда работа, всегда карьера… Ты не сумеешь просто взять и уйти. Не перенесешь краха… Поэтому все правильно, как и должно быть. Мир держится именно на таких людях, как ты.

Он смотрел на нее с откровенным восхищением, и она ничуть не сомневалась, что он любит ее сейчас, как никогда прежде; но в то же время она заметила, как его лицо омрачила тень (ей даже показалось, что он вздрогнул), и это определенно означало, что он полагает ее слова правдивыми.

– Оливия, это не так… Ты не можешь сейчас меня бросить… Мне безумно нужна твоя поддержка.

– Майкл, если я поступлю иначе, я тебя предам. Я нужна тебе гораздо меньше, чем твое дело. О, я знаю, что не ошибаюсь. А потом ты встретишь ровесницу… и она действительно поможет тебе. И будет не важно, сильно ты ее любишь или нет… но она станет твоей женой, родит тебе детей, будет давать приемы, сделает тебя таким знаменитым, каким ты заслуживаешь быть. Тебе нужен кто-то, кто поможет тебе создать семью, наполнить твой новый дом наследниками… А потом ты и твои дети займут место таких семей, как моя, которые доживают свой век. Нет, Майкл… тебе меня не переубедить… Посмотри на меня, – неожиданно приказала она. – Посмотри, и ты поймешь, что я говорю все это, потому что люблю тебя.

Он встал перед ней на колени, опустившись на душистый ковер из сосновых игл, и обнял ее, а она принялась чуть не истерично гладить его по густым черным волосам.

– Ты не понимаешь, что говоришь, Оливия. Это неправда! Неправда! Я от всего откажусь… Мне ничего больше не надо. Я продам ферму, и мы с тобой уедем отсюда далеко-далеко… навсегда.

– Да, Майкл, я знаю, сейчас ты веришь в то, что говоришь, но это пока… а завтра все изменится. Природа любит вот эдак вот подшучивать над людьми. Но все не так просто. Мы с тобой не Хиггинс и кухарка… по крайней мере кое в чем.

– Оливия… Оливия, любишь ли ты меня настолько, чтобы?..

Она поняла его вопрос. И подумала: «А и впрямь – какая разница? Почему я не могу сделать это, раз так сильно люблю его? От этого никому не будет плохо… никому, кроме меня».

Но тут, сквозь пелену слез, она глянула в просвет меж сосен и увидела, как через луга к Пентланд-Хаусу приближается небольшая группа людей. Увидела с ужасающей, предельной четкостью… садовник с помощником несли на носилках обмякшую фигуру, искривленную и неподвижную, а за ними, с лошадкой на поводу, семенил Хиггинс, неловко перебирая кривыми ножками, как делал всегда, оказываясь на твердой земле. Оливия сразу поняла, кем был тот неподвижный человек. Джоном Пентландом. Рыжая кобылка наконец убила его. И она вспомнила, как он говорил: «Есть на свете вещи, которые непозволительны для таких, как мы, Оливия».

Она смутно помнила, что произошло сразу после этого. Просто обнаружила, что присоединилась к маленькой процессии; просто знала, что Майкл тоже идет с ней и что она не ошиблась в своей страшной догадке… Джон Пентланд умер, сломал шею. Он лежал на носилках, тихий и умиротворенный, горечь стерлась с его мрачного, сурового лица… таким она видела его, когда заходила в библиотеку, пахнущую собаками, дымом и виски. Вот только на сей раз он сбежал навсегда – сбежал в лучший мир…

Позднее она вспоминала, как очутилась в большом белом зале наедине с Майклом и рассказала ему, что Жан с Сибиллой поженились, а затем попрощалась, прошептав:

– Нет, Майкл, это невозможно. Пока он был жив, я еще могла решиться… Могла бы уехать, но теперь – нет. Пожалуйста, не пытайся меня переубедить, а лучше оставь в покое.

Стоя под распутным взглядом Савины Пентланд, Оливия смотрела, как О'Хара уходит прочь, спокойно и неспешно: наверное, он осознал всю правоту ее слов.