О трагедии бегства и брака сразу позабыли. Доктора пришли и ушли, в дом неловко вторглись репортеры, желающие узнать подробности смерти и свадьбы в семье Пентланд, и вся эта суматоха неким образом успокоила Оливию. Она начала тихо улаживать дела, и ее никто не трогал, ибо именно сейчас всем понадобился человек, который не бился в диких рыданиях и не бродил по дому, потерянный и бесполезный. Перед лицом смерти Энсон даже перестал злиться на своеволие дочери, а ближе к вечеру робко подошел к жене и спросил:

– Пришли люди фотографировать портреты. Что будем с ними делать?

– Отправь их обратно, – ответила она. – Мы можем сфотографировать предков в любой другой момент. Уж они-то от нас никуда не денутся.

Сабина вызвалась сообщить печальную новость Сибилле и Жану. В такие времена хладнокровие и равнодушие делали ее чрезвычайно полезной, и Оливия не сомневалась, что Сабина обязательно разыщет беглецов, хотя бы потому, что ей был очень нужен ее автомобиль. Вспомнив о своем обещании тестю, Оливия отправилась навестить миссис Соумс, но сходила понапрасну: пожилая дама впала в беспамятство, и врач сказал, что она, скорее всего, умрет, так и не узнав о том, что Джона Пентланда больше нет на свете.

Тетушка Кэсси заняла свой трон в темной гостиной, чтобы, среди едкого запаха первых осенних хризантем, то и дело шмыгая носом и вытирая покрасневшие глаза, торжественно принимать посетителей со всей округи. Она опять преисполнилась сил и здоровья и, преодолев немощь, приходила из своего увенчанного бельведером особняка пешком рано утром и так же пешком отправлялась обратно поздно вечером. Она очень хотела, чтобы похоронную службу провел епископ Смоллвуд, однако тот уехал на Запад на какую-то церковную конференцию, чем немало расстроил Кассандру Струтерс. Она послала ему телеграмму, но в ответ он написал, что приехать не сможет, даже если похороны отложат… Он выступал главным защитником в дискуссии о непорочном зачатии и никак не мог отказаться от этой роли, оставив всех своих сторонников уязвимыми для противников.

Некоторое время казалось, к вящему удовольствию Сабины, что семья вот-вот развалится.

Что касается Оливии, то она чувствовала бы себя гораздо спокойнее, если бы за два дня Майкл не прислал ей три записки; она, не распечатывая, сразу отправляла их назад, потому что боялась заглянуть внутрь, однако в конце концов все же написала прямо на обороте конверта: «Мне больше нечего вам сказать. Оставьте меня в покое». Больше Майкл ничего не присылал, и, как ни странно, от этого Оливии стало еще хуже, чем от вида его почерка.

Она узнала, что у трагедии было два свидетеля: Хиггинс, по обыкновению сопровождавший старого Джона Пентланда, и Сабина, которая, лишившись своего автомобиля, одолженного Сибилле и Жану, как раз шла пешком вдоль реки. Хиггинс придерживался версии, что рыжая кобылка внезапно понесла и убила наездника, однако версия Сабины сильно отличалась от рассказа конюха: на следующий день, сидя в спальне наверху, она поведала Оливии об увиденном.

– Сначала они ехали через луг… кузен Джон впереди, Хиггинс следом. Потом, совершенно неожиданно, лошадка чего-то испугалась и пустилась вскачь… прямиком к заброшенному карьеру. Это было завораживающее зрелище… и очень жуткое… потому что я знала – точно знала, – что вот-вот случится. На какую-то секунду кузену Джону удалось совладать с ней, но он сразу склонился к ее шее и отпустил поводья. Хиггинс скакал за ними, но кобылку было уже не догнать… все равно что пытаться ловить ветер. Они будто летели через поля прямо к зарослям бузины у карьера, и ничто не могло их спасти, если бы только кобылка сама не решила свернуть. У кустов она подпрыгнула… с такой грацией, какой я еще не видела… она словно застыла в воздухе над бузиной…

На секунду лицо Сабины озарил зловещий восторг. Голос чуть дрогнул:

– Было жутко, но очень красиво. Они воспарили, точно умели летать, а потом рухнули… на самое дно карьера.

Оливия молчала… и вскоре, будто набравшись мужества, Сабина тихо продолжила:

– Но есть кое-что, в чем я не сомневаюсь. У самого обрыва кобылка пыталась свернуть. И свернула бы, если бы кузен Джон не поднял хлыст и не стегнул ее со всей силы. Глаза меня не обманули. Это он заставил ее прыгнуть через кусты… – Сабина помолчала. – Хиггинс наверняка тоже это видел. Он ведь ехал чуть не вровень с ними, я заметила его силуэт у обрыва на фоне неба. Он застыл, глядя вниз, слившись со своей лошадью: вместе они напоминали кентавра… Такое зрелище не позабудешь.

Конюх остался в ее памяти… Она не забыла и ночь бала, когда он тенью скользнул за кусты сирени. Собравшись уходить, Сабина добавила:

– Жан и Сибилла вернутся завтра, и я наконец смогу уехать в Ньюпорт. Оливия, мне подумалось, что ты захочешь сравнить наши с Хиггинсом истории. – Она чуть помедлила, глядя в окно на море, и проговорила: – Все же странный он был человек. Последний из великих пуритан. Таких больше не осталось. Никто из нас уже ни во что не верит. Мы все только притворяемся…

Однако Оливия уже ее не слушала. Теперь она поняла, отчего старик говорил с ней так, словно стоял на краю могилы; она подумала: «Ему удалось сделать это так, чтобы никто ничего не заподозрил. Хиггинсу он доверял, а Сабина увидела их лишь случайно. Возможно… возможно… он поступил таким образом, чтобы удержать меня здесь… спасти то, во что он всю жизнь верил».

Оливия попыталась прогнать эти страшные мысли, но они не покидали ее, как и сожаление о том, что она не успела тогда, у изгороди, говоря со свекром о письмах, сказать ему, что однажды Жан, возможно, станет зваться Джоном Пентландом. В конце концов, у юноши на это не меньше прав, чем на фамилию де Сион; и такая небольшая перемена позволит роду Пентландов продолжиться. Все земли, все деньги, все традиции будут переданы детям вместе с фамилией Пентланд и сделаются смыслом их существования; в этом случае имя останется жить не только на страницах «Семьи Пентланд и колонии Массачусетского залива». Потомки будут носителями крови Пентландов… или по меньшей мере крови Савины Дальгедо и Тоби Кейна, что давным-давно превратилась в кровь Пентландов.

Оливия мрачно подумала: «Он ни в чем не ошибся. Я одна из них… несмотря ни на что. И я теперь представляю семью».

В день похорон, когда Оливия стояла в саду, ожидая Сибиллу и Жана, к ней неловко подошел Хиггинс, одетый в выходной костюм и оттого чувствующий себя не в своей тарелке. Стараясь не смотреть Оливии в глаза, он сказал:

– Мистер О'Хара уехал. Они прибили к воротам дома знак «Продается». Он не собирается больше сюда возвращаться. – Тут конюх смело вскинул на нее взгляд: – Мне кажется, вам надо это знать, миссис Пентланд.

На секунду ей безумно захотелось выкрикнуть: «Нет, он не может уехать! Иди, задержи его. Я не могу так просто его отпустить!» Ей захотелось помчаться через поля к яркому, вульгарному, новому особняку, чтобы самой сказать Майклу об этом. Она подумала: «Значит, он говорил правду. Он действительно решился все здесь бросить».

Но потом она поняла, что он уехал продолжать свою битву, теперь уже свободный и преисполненный желания преуспевать и побеждать.

Но прежде чем она успела ответить Хиггинсу, ожидающему, что она пошлет его за О'Харой, рядом с ними возникла мисс Иган, накрахмаленная и несгибаемая; на лице сиделки застыло профессиональное выражение сочувствия, необходимое при общении с членами семьи, понесшими утрату. Она сказала:

– Миссис Пентланд, я к вам от нее. Сегодня утром у нее отличное самочувствие и практически ясный разум. Она интересуется, почему он уже два дня к ней не приходит. Я подумала…

Оливия спокойно прервала ее:

– Все в порядке. Я сейчас же отправлюсь к ней и все объясню. Лучше мне это сделать самой.

И она пошла к дому, с горечью осознавая, что и Хиггинс, и мисс Иган жалеют ее.

Поднимаясь по застланной старым ковром лестнице на второй этаж северного крыла, Оливия внезапно почувствовала умиротворение, какого не испытывала уже много-много лет. Все закончилось, и жизнь пойдет дальше своим чередом, наполненная ложью, скукой и обманами, но в то же время, несмотря ни на что, приятная – именно потому, что, как сказал когда-то Джон Пентланд, иногда можно и притвориться. Ведь Сибилла сумела сбежать и теперь счастлива.

А вот сама Оливия никогда не сбежит отсюда, теперь она точно знала это; она слишком долго прожила в Пентланд-Хаусе, и ей открылась вся правда того, что пытался показать ей свекор. Она останется здесь не из чувства долга, не из верности обещаниям, не из гордости и не по причине добродетельности… Оливия даже усомнилась в том, были ли у нее вообще когда-нибудь силы поступить иначе. Но в одном она была совершенно уверена: она сделала то, что сделала, потому что, как сказал Джон Пентланд, «есть на свете вещи, которые непозволительны для таких, как мы, Оливия».

Она шла по узкому коридору и через глубоко посаженные окна видела, как в легком облачке пыли по дороге идет Сабина, а чуть ближе, неподалеку от выхода на обсаженную вязами аллею, быстро вышагивает окутанная вуалями тетя Кэсси в новом траурном платье. Нет, ничего не изменилось. Это будет длиться и длиться…

Дверь отворилась, в коридоре неприятно запахло лекарствами. Из темноты послышался слабый, ломкий голосок, до ужаса здравый:

– А, это ты, Оливия. Я знала, что ты придешь. Я ждала тебя…