Под утро недвижная, душная жара без предупреждения обернулась невероятной грозой, заполнившей все небо ослепительными вспышками молний и оглушившей округу диким воем ветра и раскатами грома, а когда рассвело, Оливия увидела, что луга помяты бурей, залиты водой и усыпаны сломанными ветками, а яркий сад изранен и побит градом.

Энсон вышел к завтраку свежим, аккуратным и тщательно выбритым, словно несколькими часами ранее не было никакой ссоры в гостиной, словно произошедшее не оставило ни малейших следов на его приглаженном образе, который он демонстрировал миру. Оливия молча налила ему кофе и, как делала каждое утро в течение двадцати лет, подставила щеку для поцелуя – отстраненного, холодного, бездумного поцелуя, – а потом с порога дома глядела вслед автомобилю, увозящему мужа на железнодорожную станцию. Ничего не поменялось; Оливии невольно подумалось, что жизнь в Пентланд-Хаусе уже невозможно переменить.

Она вернулась в дом, и Питерс позвал ее к телефону принять телеграмму от Жана и Сибиллы: в семь часов утра они поженились в Хартфорде.

Оливия тут же побежала искать Джона Пентланда и обнаружила его у конюшен, где свекор разговаривал с Хиггинсом. Несуразная парочка стояла возле рыжей кобылки, а та следила за ними маленькими злющими глазками; беседа велась в дружеской манере, обычной для мужчин, когда речь заходила о лошадях, и Оливия, подойдя поближе, в очередной раз восхитилась огненной красотой животного, гордой посадкой головы, подергиванием трепетных ноздрей при дыхании, дикой искоркой во взгляде. Это было необыкновенное, не лишенное пороков, но прекрасное создание. Оливия услышала, как Хиггинс утверждает, будто не надо больше пытаться укротить кобылку: невозможно, мол, терпеть лошадь, которая лягается, оглушительно ржет и пускает в ход зубы при виде своих сородичей…

Хиггинс заметил Оливию первым и, коснувшись рукой козырька, поздоровался; когда же к ней повернулся старик, она сообщила:

– Мистер Пентланд, у меня для вас новости.

Он немного удивленно, но с пониманием прищурился и спросил:

– Про Сибиллу?

– Да… Это случилось.

Оливия заметила недоумение конюха и поддалась желанию поделиться вестью и с ним. Конечно, он должен узнать ее одним из первых. Поэтому она сказала:

– Это касается мисс Сибиллы. Сегодня утром в Хартфорде она вышла замуж за мистера де Сиона.

Слова произвели на Хиггинса магическое действие: его уродливое морщинистое лицо осветила широкая улыбка, и он восторженно хлопнул себя по колену.

– Вот так новости, мэм… Скажу вам прямо, я всегда был только за. Навряд ли она встретила б кого лучше… а он и подавно.

И, вновь поддавшись порыву, Оливия спросила:

– Так, значит, это хорошо?

– Лучше не бывает, мэм… Парень один на миллион. Я других таких, ей подходящих, и не знаю. Я все боялся, как бы она в мистера О'Хару не втюрилась… Ей-то нужен был кто помоложе.

Оливия, довольная, отвернулась от него, избавившись от тревоги, не покидавшей ее с той самой минуты, когда дочь с женихом уехали из поместья. В голове вертелось: «Хиггинс никогда в людях не ошибается. У него на них чуйка». Почему-то из всех окружающих больше всего в этом вопросе она доверяла именно ему.

Джон Пентланд повел невестку подальше от любопытного конюха, к живой изгороди, окружавшей сад. Новость произвела на него странное впечатление: он побледнел и долго стоял молча, глядя вдаль поверх кустарника. Наконец он спросил:

– Когда они сделали это?

– Прошлым вечером… Она поехала с ним на машине и не вернулась.

– Надеюсь, мы не ошиблись, – проговорил он. – Не сглупили.

– Нет, я убеждена, что все хорошо.

Сияние солнечных лучей, уверенность в том, что судьба благополучно сбежавшей Сибиллы сложится счастливо, свежесть воздуха с ароматами прошедшей грозы и наступающей осени вскружили Оливии голову, и она позабыла о всех бедах и даже о том, что сегодня ей исполняется сорок лет.

– Они уехали на автомобиле Сабины? – спросил старик.

– Да.

Внезапно улыбнувшись, он заметил:

– Она-то, поди, думает, что подложила нам свинью.

– Нет, она знает, что все произошло с моего одобрения. Она первым делом вспомнила обо мне. И сама все предложила…

Джон Пентланд заговорил вновь, но теперь с ноткой горечи в голосе:

– Еще бы не предложила. Надеюсь лишь, что этим ее недобрый замысел и ограничивался. В любом случае она разбила Кэсси в пух и прах… как того и желала больше всего на свете… – Старик с тревогой посмотрел Оливии в глаза. – Полагаю, он увезет ее с собой?

– Да. Сначала они отправятся в Париж, а потом в Аргентину.

Внезапно он робко и нежно дотронулся до ее плеча:

– Трудно тебе придется, деточка… без нее.

К горлу Оливии подступил комок, но ей совсем не хотелось его жалости. Она ненавидела, когда ее жалели, ибо считала жалость свидетельством собственной слабости.

– Ну, иногда они будут приезжать, – поспешила она заверить свекра. – И наверное, когда-нибудь вернутся сюда насовсем.

– Да… Однажды Пентланд-Хаус перейдет к ним по наследству.

И тут Оливия поняла, что должна рассказать свекру еще кое о чем, пусть это и будет выглядеть как признание. Причем тайну необходимо открыть именно сейчас, когда он упомянул о том, что со временем особняк и капиталы Пентландов перейдут по наследству к Жану.

– Есть еще одна вещь, о которой я молчала, – начала Оливия. – То, что я хранила в секрете, потому что желала Сибилле счастья… несмотря ни на что.

Старик тут же прервал ее:

– Я и так все знаю.

– Но вы не можете знать, о чем я говорю.

– А я знаю, потому что мальчик сам мне открылся. Я ходил к нему поговорить про Сибиллу, хотел убедиться, что не ошибся в нем… и через некоторое время он все мне рассказал. Это очень достойный поступок. Он ведь мог просто промолчать. Сабина бы точно предпочла ничего не говорить… пока не стало бы слишком поздно.

Слова свекра привели Оливию в замешательство, ведь она ожидала его неодобрения и гнева. Она искренне боялась того, что он воспримет утаивание как предательство и их длительной, основанной на доверии дружбе придет конец.

– Мальчик ни в чем не виноват, – продолжил Джон Пентланд. – Такому внятного объяснения не найти. Но он хороший… Сибилла полностью ему доверяет. И уж что-что, а голова-то на плечах у нее имеется. – Он вздохнул и опять посмотрел на невестку. – Но я бы пока молчал о начале всей этой истории… даже Энсону не стоит говорить ни слова. Может, они никогда ни о чем не узнают, а чего не знаешь, того и нет.

Оливии казалось, что чем ближе она узнает свекра, тем более таинственной фигурой он становится, ибо каждый подобный искренний разговор открывал такие новые глубины его личности, которых она не могла и предположить. Не исключено, что где-то внутри его, тщательно сокрытая от остальных, таилась столь невероятных масштабов человечность, с какой Оливии еще сталкиваться не доводилось. Она думала: «А я-то всю жизнь считала его непробиваемым, холодным и вечно недовольным». Лишь сейчас она начала постигать всю безразмерную мощь его души, томящейся в одиночестве, силу человека, держащего всех на расстоянии.

– А как ты сама, Оливия? – вдруг спросил он. – Ты счастлива?

– Да… По крайней мере нынче утром… когда радуюсь за Сибиллу и Жана.

– Это правильно, – с тихой грустью произнес он. – И очень хорошо. Они сделали то, на что мы с тобой никогда бы не решились. У них будет все, чего никогда не было и не будет у нас, потому что мы опоздали. Но мы хотя бы помогли им пройти по этой дороге, а это уже кое-что. Так что знай, я все понимаю. А теперь давай-ка сообщим остальным. Ох, что сейчас будет!

Они бы отправились в дом немедленно, если бы Оливии не пришла в голову странная идея, дававшая надежду хоть немного потрафить свекру. Ее вновь поразила его манера говорить, словно он стоит на пороге смерти или уже мертв… и он выглядел таким дряхлым и усталым.

– Я давно хотела кое-что у вас спросить, – начала она и, чуть помешкав, решилась: – Это касается Савины Пентланд. Сколько детей у нее было?

Старик окинул ее пронзительным взглядом черных глаз:

– Откуда такой интерес?

Оливия, попытавшись увильнуть, пожала плечами и пробормотала:

– Да ниоткуда… Просто любопытно стало, может, из-за книги Энсона.

– Так ты интересуешься прошлым, Оливия?

– Да.

– Ну, у нее был только один ребенок… когда она утонула, ему исполнился год. Потом он стал моим дедом. – Свекор опять внимательно посмотрел на нее. – Давай выкладывай. Почему ты об этом спрашиваешь?

Она опять замешкалась:

– Даже не знаю… Видите ли, мне показалось…

– Ты что-то нашла? Или она, – он махнул рукой в сторону северного крыла, – она что-нибудь тебе рассказала?

Этому удивительному старику, догадалась Оливия, известно про письма.

– Да, – тихо подтвердила женщина. – Я кое-что нашла… на чердаке.

Он вздохнул и опять посмотрел вдаль, за мокрые луга.

– Итак, ты тоже знаешь… Она первая их обнаружила, а потом опять спрятала. Мне так и не отдала из-за своей ненависти… все мстила за ту ночь после свадьбы. Я тебе рассказывал… А позднее не смогла вспомнить, где они… бедняжка. Но она мне про них говорила. Иногда пыталась унизить меня, утверждая, что никакой я не Пентланд. По-моему, из-за этих писем у нее еще сильнее, чем раньше, помутился рассудок. Она вбила себе в голову, что на нашей семье лежит страшный грех и ей суждено его искупить…

– Она говорила правду, – тихо сказала Оливия. – И нет никаких сомнений в том, что письма писал Тоби Кейн. Я сравнила почерк с другими его письмами, которые лежат у Энсона. – А потом она спросила: – Так вы всегда… всегда это знали?

– Всегда… – грустно подтвердил Джон Пентланд. – Это многое объясняет… Иногда мне кажется, что все, кто потом родился, должны расплачиваться за тот грех. Ведь, если вдуматься, все обернулось очень и очень плохо…

Оливия догадалась, что он имеет в виду. Она опять увидела, насколько сильно он верит в такие вещи: эта вера составляла самую его суть.

– Оливия, письма у тебя? – спросил он.

– Нет… я их сожгла… прошлой ночью… они очень меня пугали. Я боялась, что сотворю с ними что-то постыдное. Но если их сжечь, то никто в такую нелепую историю не поверит, ведь доказательств не будет. А еще я боялась, – тихо добавила она, – того, что они в себе несут: нет, не того, что в них написано, а того, как именно это было написано.

Он неловко и робко взял ее руку и осторожно поцеловал.

– Оливия, милая, ты правильно поступила. У них… у тех, кто остался, только и есть, что вера в прошлое. Мы не можем лишить их ее. Сильные не должны обижать слабых. Это было бы слишком жестоко. Энсон посвятил всего себя единственной цели, и правда уничтожит его. Понимаешь, Оливия… есть на свете люди… такие, как ты… у которых достаточно сил, чтобы приглядывать за другими. Это очень трудно… иногда даже невыносимо. Но если бы таких людей не существовало, мир бы распался на части и в нем стало бы невозможно жить. Вот почему я полностью доверился тебе. Именно это я хотел сказать тебе тем вечером. Понимаешь, Оливия, я тебя знаю… И знаю, на что такие, как мы, не способны… Может, из-за нашей слабости или глупости – кто ведает? Но это так. Я знал, что ты из тех, кто поступает как надо.

Оливия слушала, и ей казалось, что решимость опять покидает ее. Это было странное чувство: старик словно бы подчинил ее себе, лишил способности сопротивляться и заточил в крепости из добродетелей, в которые искренне верил сам. Его власть над ней, столь знакомая, пугала, ибо представлялась неодолимой: то была власть человека, который более чем прав, власть человека, который верит.

Оливии страстно захотелось развернуться и убежать прочь, помчаться безрассудно через луга к Майклу, навсегда оставив позади спокойный и красивый особняк под вязами.

– Есть вещи, – продолжал он, – которые непозволительны для… таких, как мы, Оливия. Они недопустимы, потому что могут безвозвратно нас разрушить. Их нельзя сделать, сохранив достоинство.

И она поняла, о чем он говорит, столь же ясно, как тогда, когда стояла в одиночестве среди ночи, точно зная, что появившиеся из тумана фигуры – это Хиггинс и мисс Иган.

– А теперь иди в дом и телефонируй Энсону. Представляю, как он расстроится и разозлится, однако мне удастся угомонить и его… и Кэсси. Она-то все мечтала поженить Сибиллу с младшим Мэннерингом.