Оливия не пошла в свою комнату, потому что знала, что ей все равно не уснуть, но и не смогла заставить себя идти в гостиную: она все еще была не в том настроении, чтобы видеть молодые лица Жана, Терезы и Сибиллы. Ей претила сейчас сама мысль о замкнутом пространстве, о комнате или даже просто о любом месте под крышей, загораживающей небо. Оливия нуждалась в воздухе и целительном чувстве свободы и забвения, которое дарил ей иногда вид пустошей и моря. Она мечтала вдохнуть полной грудью соленую свежесть побережья, хотела убежать, скрыться от всех. На какое-то мгновение ее охватила паника, как в ту ночь, когда О'Хара пошел за ней в сад.

Оливия спустилась с веранды и неожиданно для себя пошла под кронами деревьев в сторону лугов и моря. Последняя ночь августа выдалась жаркой и ясной, разве что над пастбищами в низине повисла легкая бело-голубая дымка. Прежде она бы ни за что не осмелилась идти в одиночестве по пустынным полям и темным аллеям, но сегодня они манили спокойствием и умиротворением, возможно, потому, что она знала: ей не встретить там ничего ужаснее откровений Джона Пентланда. Как когда-то в июне, Оливия с особой остротой чувствовала захватывающую дух прелесть ночи, бархатистость теней вдоль кустарника и канав, бриллиантовый блеск звезд, далекую белую полосу пенного прибоя и насыщенный аромат пастбищ и болотистых солончаков.

Ей наконец удалось унять волнение, и теперь она старалась привести в порядок хаос, овладевший ее душой и телом. Женщине казалось, будто вся ее жизнь превратилась в безнадежную путаницу и неразбериху. Каким-то образом, неясным ей самой, она ощутила, что старик обманул ее, с легкостью заставив подчиниться своей воле и целиком переменить планы на будущее. Она всегда знала, насколько он силен и на свой лад непобедим, но до сегодняшнего вечера не испытывала всей мощи его власти… не понимала, насколько он бескомпромиссен и даже нещепетилен в выборе средств, ведь он не погнушался ничем, сыграв на эмоциях и воспоминаниях… ради достижения собственной цели. При этом он не вышел на открытый бой, а предпочел более тонкие приемы. Она сама не заметила, как он ее покорил, взяв в помощники темную силу, способную превратить их всех – даже детей Савины Дальгедо и Тоби Кейна – в «Пентландов».

С горечью размышляя о том, что только что случилось, Оливия пришла к выводу, что его сила опирается на его добродетель, его праведность. Кто-то, пожалуй, мог бы сказать – и при этом искренне поверить в свои слова, как верится в ежедневный восход солнца, – что вся жизнь Джона Пентланда представляет из себя глупую трагедию, фантастическое донкихотство, направленное на достижение сурового и категоричного идеала истинного Пентланда; и все же… все же вряд ли старик давал повод усомниться в своей правоте, несущей оттенок героизма: ведь нельзя не уважать столь непоколебимую силу. Он разрушил собственное счастье и заставил бедную миссис Соумс искать забвения в лекарственной нирване, однако он так и остался для нее центром мира: она жила лишь ради него одного. Кодекс Джона Пентланда был суров, жесток, бесчеловечен и требовал постоянных жертв… «И он пожертвовал не только собой, но и мной, – подумала Оливия. – Но я не собираюсь быть жертвой. Я сбегу!»

Лишь теперь, спустя годы, ей начал постепенно открываться секрет его неумолимой власти над людьми, его силы, которой никто не мог противостоять. Секрет этот был чрезвычайно прост: Джон Пентланд верил, верил так, как верили первые пуритане, страстно и не считаясь ни с чем.

Кроме свекра, Оливию никто не удерживал здесь. Ни один из них не имел над ней власти: ни Энсон, ни тетя Кэсси, ни Сабина, ни епископ Смоллвуд. Никто не играл никакой роли в ее жизни. Они не имели для нее ни малейшего значения. Она их не боялась, и сейчас они казались ей жалкими и суматошными.

Но у Джона Пентланда была вера. В этом и заключалось основное различие между ними.

Бредя почти на ощупь и то и дело спотыкаясь, Оливия в конце концов оказалась у моста, соединяющего вязовую аллею с дорогой, что вела к расположенному за рекой Брук-Коттеджу. Оливию с детства странным образом завораживала вода, будь то река или озеро… больше всего ее зачаровывало открытое море; она всегда тянулась к воде, как железо притягивается к магниту; вот и теперь, поднявшись на мост, она застыла у каменного парапета и неотрывно глядела в зеркальную гладь внизу, где отражались кусты боярышника, растущего у самой кромки. Вода казалась черной, а на ее поверхности чуть колыхались яркие алмазы звезд. К сильному запаху коров примешивался призрачный аромат последних белых кувшинок, увядающих у берегов.

И пока Оливия стояла там, омытая тишиной безлюдной тьмы, она начала понемногу понимать, что именно произошло между ней и стариком в пропахшей виски и седельным мылом библиотеке. Трагедия всей жизни Джона Пентланда являлась порождением глупости, невежества и лицемерия окружавших его людей; и да, он, вне сомнения, был потомком того самого Тоби Кейна, что писал дикие страстные письма, прославляющие плоть; однако же Джон Пентланд стал добровольным узником жуткой тюрьмы – внушенного ему кодекса, в который он имел несчастье уверовать. Оливию больше не удивляло его желание сбежать от действительности, заперевшись в библиотеке и напившись там до беспамятства. Он оказался в ловушке меж двух могущественных сил. Он считал себя Пентландом, тогда как в его душе горел тот же огонь, что в письмах Тоби Кейна и в чувственном взгляде, запечатленном на портрете Савины Пентланд. У Оливии не выходили из головы его слова: «Я никогда не изменял ей, ни разу за все годы, прошедшие после нашей брачной ночи… Мне нужно, чтобы это знала ты… Ведь я люблю только вас с миссис Соумс, а она давно все знает».

Оливии подумалось, насколько же ужасна и порочна была такая его верность.

А еще она поняла, что во время их разговора она ни на миг не забывала о Майкле. Как будто они со свекром обсуждали исключительно О'Хару и ее саму. Старик раз десять затронул эту тему – косвенно, но вполне определенно. Тетя Кэсси наверняка в подробностях выведала у мисс Пиви, что именно произошло, когда та ходила за кошачьей мятой, и передала все своему брату Джону. Правда мисс Пиви не видела ничего конкретного, способного вызвать настоящие подозрения, но все же Оливии начало казаться, что в их беседе свекор не раз намекал на ее тайну – словами, интонациями, взглядами. А под конец он вообще сделался едва ли не жестоким: со сверхъестественной прозорливостью указал на то единственное, что марало ее любовь к Майклу, как бы невзначай заметив: «И все же следует быть с ним поосторожнее. Ирландец умен и хитер… за такими джентльменами глаз да глаз. Они обычно лишь о себе думают».

И тут ей в голову пришла самая невероятная из мыслей… мысль о том, что весь их разговор, даже болезненное, трагическое признание, сделанное с таким героическим надрывом, был направлен исключительно на нее. Старик приложил все усилия для этого: выбрался из скрывающего его панциря, укротил свою свирепую гордость – только бы заставить невестку отказаться от Майкла О'Хары, только бы принудить ее взойти на жертвенный алтарь фантастическому идеалу, в который истово верит.

И она испугалась, потому что он не просил ее сделать ничего такого, чего не сделал сам.

Но она никогда не узнает, так ли это. Потому что ей удалось разглядеть, что тот Джон Пентланд, с которым она недавно рассталась, тоже иллюзорен и окутан непостижимой тайной. Она так и не разгадала его суть.

Оливия стояла на мосту в черной тени боярышника; пространство, время и весь мир вокруг словно исчезли, и она осталась в одиночестве – несчастное страдающее создание. В голове у нее роились мысли: «А вдруг он прав? Вдруг я и впрямь превратилась в одного из Пентландов? Тогда понятно, почему борьбе нет ни конца ни края. Будь я обычным человеком… простым и здравым… как Хиггинс… сражаться не было бы необходимости, и сомневаться тоже, и я бы с легкостью шла вперед без малейших колебаний».

Она вспомнила, как старик говорил о парализованном мирке, где все довольствовались одними лишь наблюдениями, жили за счет чужих жизней. «Здравый». Она мгновенно нашла нужное слово для описания состояния ума, противоположного бытующему в Пентланд-Хаусе, и это соображение повергло ее в ужас – ведь тогда «быть Пентландом», подпасть под их чары значит заболеть, потерять рассудок, лишиться всякой способности к действию. И начать жить прошлым, признавая долги чести и чувствуя себя обязанным людям, умершим более века назад.

«А ведь у меня когда-то, – подумала она, – были силы делать то, что мне хочется, что мне кажется правильным».

Оливия вновь вспомнила слова Сабины о том, что мысли в Новой Англии становятся «возвышеннее и реже», а любое действие превращается в моральную проблему, в философское упражнение. Сейчас подобное уходит даже из Новой Англии, но только не из мирка Пентландов, где за прошлое цепляются так же крепко, как за сувениры от знаменитых «дорогих друзей». Оливия отправила весь памятный хлам на чердак, но это ничего не поменяло. В Новой Англии Пентландов все осталось по-прежнему, чего нельзя сказать о Новой Англии О'Хары, Хиггинса и поляков из даремских цехов. Городок преобразился и обновился до неузнаваемости.

Погруженная в мятежные размышления Оливия вдруг ощутила, что на мосту, среди окутанных туманом пустошей, она больше не одна. Чутье со странной уверенностью подсказывало ей, что где-то рядом в темноте находится кто-то еще и, вероятно, наблюдает за ней, и ее тут же охватил ужас, какой временами холодной волной окатывал ее в Пентланд-Хаусе, когда Оливии мерещились окружившие ее призраки, которых нельзя рассмотреть и до которых не дотронуться. И почти сразу она различила вынырнувшие из дымки над лугами фигуры – мужскую и женскую: они шли под руку, вплотную друг к другу. Несколько мгновений Оливия думала: «Я что же, и впрямь помешалась? Начала видеть духов?» Ей пришло в голову невероятное – будто Савина Пентланд и Тоби Кейн поднялись со дна моря и теперь разгуливают по полям и соляным топям. Она смотрела на них сквозь текучую, освещенную лишь звездами дымку, и оттого оба они казались смутными, неясными, расплывчатыми, точно и впрямь восстали из воды. Оливия ясно представила, как влюбленные появляются из волн, и струи стекают с их тел, и они, все еще мокрые, пересекают белый пляж и направляются к старому особняку…

Как ни странно, ужас сразу покинул ее, и она продолжила смотреть на парочку с завороженным удивлением.

Двое приблизились, и Оливия узнала эту кичливую походку, эти кривые ноги наездника. Ей захотелось истерично расхохотаться. Кроликоподобный Хиггинс подбивал клинья к очередной девице. Оливия тихонько отступила под сень боярышника, и парочка прошла мимо, не заметив ее, хотя она стояла так близко, что могла бы коснуться их. И только тогда она узнала женщину. На сей раз спутницей Хиггинса была не полька из Дарема. Ему удалось соблазнить саму мисс Иган, накрахмаленную и деловитую. Сиделка льнула к конюху, незнакомая, покорная, женственная, Оливия никогда прежде не видела ее такой.

Но ее первой мыслью было: «Старая миссис Пентланд осталась одна. Может случиться что угодно. Надо скорее возвращаться в дом». И она тут же разозлилась на обманщицу, а потом догадалась, что именно происходило, когда она с дочерью жаркой летней ночью увидела, как Хиггинс козлом запрыгивает на каменную ограду, стараясь скрыться от света фар. Таинственной женщиной, нырнувшей за стену, была мисс Иган. С тех пор она ночь за ночью оставляла свою пожилую подопечную без присмотра; отсюда и ее внезапная раздражительность и нетерпеливость последних дней, когда Хиггинс запирался со стариком.

Оливия сейчас поняла все, что происходило в течение двух летних месяцев, – все встало на свои места. Старуха сбежала и привела ее к письмам Савины Пентланд, потому что мисс Иган оставила свой пост и отправилась бродить по лугам, повинуясь зову загадочной и необоримой силы, овладевающей по ночам окрестностями. И сегодня эта сила опять вибрировала в воздухе… вокруг нее… в дымке, в полях, в далеком рокоте моря, в запахе скотины и набухающих семян… как в тот самый вечер, когда Майкл пошел за Оливией в сад.

В некотором смысле цепочка событий, приведшая в конце концов к раскрытию тайны Савины Пентланд, тоже была проявлением этой тревожной силы. Рок насмехался над ними… Давняя тайна тяготила Оливию, которой хотелось с кем-нибудь ею поделиться, не удерживая более внутри себя. Осознание того, что она завладела ужасным и постыдным оружием и может сорваться и пустить его в ход, жгло ей душу.

Влюбленные неспешно скрылись в ночи, а Оливия направилась обратно в Пентланд-Хаус, темной квадратной громадиной возвышающийся на фоне фиолетового неба, и, пока она шла, вся злость на предательницу мисс Иган неожиданно развеялась, истаяла, как туман. Она поговорит с сиделкой завтра… или послезавтра; в любом случае история эта тянулась все лето, а ничего страшного так и не приключилось, разве что нашлись письма Савины Пентланд. Оливия почувствовала, что мисс Иган ей даже симпатична, хотя раньше она всегда недолюбливала накрахмаленную деловитую медсестру; ведь, по совести говоря, жизнь мисс Иган представляет из себя сплошной кошмар, вереницу дней в компании сумасшедшей старухи. «И это похоже, – подумалось Оливии, – на мое собственное существование…»

Вдруг до нее дошло, что и она вряд ли сможет объяснить смышленой сиделке, как очутилась на мосту посреди ночи. Все на свете, все помыслы и действия переплетались, становясь чем дальше, тем запутаннее и безнадежнее, сложнее и причудливее. Чтобы сбежать, эту паутину можно было только разрезать.

«Ну уж нет, – решила Оливия, – вы меня тут не удержите… Я не собираюсь приносить себя в жертву. Завтра же скажу Майклу, что дождусь отъезда Сибиллы, а потом поступлю так, как он захочет».

Она дошла до Пентланд-Хауса и увидела, что везде темно и только в зале горят лампы, освещая ряды портретов; вокруг ни звука, и лишь шорохи старого дома нарушают тишину.