Оливию, проведшую почти бессонную ночь, разбудили рано, принеся весть о том, что Майкл вчера задержался в Бостоне и не сможет поехать на конную прогулку. Горничная ушла, оставив хозяйку в подавленном настроении, ибо та рассчитывала увидеться с О'Харой и определиться с планами на будущее. В какую-то секунду Оливию даже кольнула ревность, отчего ей сразу стало стыдно. Это вовсе не означает, твердила себе она, что сейчас он уделяет ей меньше внимания; просто с приближением осени дел у него прибавляется. И другая женщина тут вовсе ни при чем, не стоит в нем сомневаться. Но ее продолжали грызть смутные подозрения, посеянные словами старого Джона Пентланда: «Ирландец умен и хитер… за такими джентльменами глаз да глаз».

В конце концов она знала о Майкле лишь то, что он сам решил о себе рассказать. Свободный, независимый, с буканьерскими наклонностями, что захочет, то и делает. С чего бы ему губить свою жизнь ради нее?

Она все-таки заставила себя встать и собраться на прогулку, надеясь, что свежий воздух и физическое упражнение развеют тоску, не оставлявшую ее со времени разговора в библиотеке.

Одеваясь, Оливия думала: «Послезавтра мне исполнится сорок лет. Может, поэтому я чувствую себя усталой и злой. Я достигла границы среднего возраста. Да нет, вряд ли. Я сильна, здорова и, несмотря ни на что, выгляжу молодо. Я устала только из-за вчерашних треволнений». Вдруг ей вспомнилось, что миссис Соумс испытывала нечто подобное в течение всей своей многолетней привязанности к Джону Пентланду. «Нет, – одернула себя Оливия, – я ни в коем случае не собираюсь жить жизнью, похожей на ее. Что угодно, только не это…»

Странно было проснуться и обнаружить, что мир остался прежним. Казалось, в Пентланд-Хаусе что-то обязательно должно перемениться после пережитого ею в библиотеке и на мосту. Она обязательно должна увидеть хоть какой-то знак в самом особняке и окружающем его пейзаже – но нет, все было таким же, как всегда. Оливия с изумлением слушала далекий лай биглей и смотрела на солнце в безоблачном небе, на весело насвистывающего Хиггинса, седлающего ее лошадку у конюшни, и на Сибиллу, спешащую через луга к реке на встречу с Жаном. Все выглядело обыденным… даже Хиггинс, которого она несколькими часами ранее приняла за призрака, бродящего в тумане по пустошам. В поместье словно бы сошлись, если так можно выразиться, две реальности: светлая и темная; и последняя, тайная и скрытая от посторонних, пряталась за яркой и приветливой личиной первой, вмещающей в себя зеленые поля и деревья, собачий лай, легкий аромат кофе с кухни, насвистывание конюха возле чистокровной лошади. К несчастью, ей по воле случая пришлось взглянуть на обе эти реальности: и на светлую и приятную, и на темную и призрачную. Остальные же, кроме, пожалуй, старика Джона Пентланда, видели одну только яркую легкую жизнь, ту самую, что в глазах Оливии теряла уже свое очарование.

Она понимала, что любой чужак, впервые попавший к ним в дом, будет в восторге от здешнего уюта и комфорта и решит, что жизнь под защитой богатства легка и даже роскошна. Семья тоже ему понравится: люди все приятные, нормальные, дружелюбные, а еще уважаемые, можно сказать, выдающиеся. И он непременно скажет: «Какой прочный, удобный, здравый мир».

Да, таким он покажется постороннему человеку, и не исключено, что он темен и страшен только в ее собственном воображении. Возможно, она сама больна, у нее пошаливают нервы, у нее приступ хандры… а возможно, она тронулась умом, как старуха в северном крыле.

Но ведь, продолжала размышлять Оливия, наверное, большинство семей давно и привычно живут двойной жизнью: одна жизнь напоказ, а вторая тайная, скрытая от мира.

Натягивая сапоги, она слышала голос Хиггинса, громкий и веселый; конюх обменивался кокетливыми шуточками с новой кухаркой-ирландкой, помечая ее как свою собственность.

Оливия дала лошадке волю, и та повезла ее по прохладным тенистым тропам березняка, где они обычно катались с Майклом. Утренний воздух ничуть ее не взбодрил. Одинокая прогулка по длинному зеленому туннелю принесла лишь грусть.

Наконец Оливия выехала на участок с кошачьей мятой, где когда-то столкнулась с мисс Пиви, и увидела там припаркованный у обочины «форд». Возле машины стоял человек с сигарой и озабоченно смотрел на двигатель, который явно его подвел. Она хотела просто проехать мимо, однако мужчина окликнул ее:

– Вы же миссис Пентланд, верно?

Оливия придержала кобылку.

– Да, вы не ошиблись.

Это был невысокий человек, одетый – пожалуй, с вызывающей аккуратностью – в клетчатый костюм и белую рубашку, высокий твердый воротничок которой, казалось, вот-вот задушит хозяина. На его носу сверкало пенсне, а лицо лоснилось от тщательнейшего бритья. Оливия повернулась к нему, и мужчина, сняв соломенную шляпу и с подчеркнутой вежливостью шагнув вперед, поклонился и изобразил сердечную улыбку.

– Так-так, – произнес он, – я чрезвычайно рад нашей встрече. Искренне надеялся увидеть вас тут. Мне очень приятно познакомиться с вами, миссис Пентланд. Моя фамилия Гэвин… Я в некотором роде друг Майкла О'Хары.

– Вот как… – отозвалась Оливия. – Рада знакомству.

– Надеюсь, вы не слишком спешите? – спросил мужчина. – Мне бы хотелось перемолвиться с вами парой слов.

– Нет, я не слишком спешу.

Было сложно представить, о чем хочет поговорить с ней случайно встреченный на дороге человечек с суетливыми поклонами и неестественной улыбкой.

По-прежнему держа шляпу в руке, Гэвин выбросил недокуренную сигару и сказал:

– Миссис Пентланд, дело у меня весьма щекотливое. Оно касается избирательной кампании мистера О'Хары. Полагаю, вы в курсе. Насколько мне известно, вы состоите с ним в дружеских отношениях. Верно?

– Да, – холодно ответила Оливия. – Мы катаемся на лошадях по утрам.

Человечек кашлянул и, чувствуя себя откровенно неловко, сразу приступил к изложению волнующего его предмета:

– Понимаете ли, я его близкий друг. Собственно говоря, мы выросли вместе… жили в одном районе и мальчишками даже дрались друг за дружку. Конечно, сейчас сложно в такое поверить… тем более, что он страшно умен. Он создан для великих дел, а я – нет… Я всего лишь… Я самый обыкновенный Джон Гэвин. Но мы все равно дружим… словно никакая он не важная птица. И вот что я вам хочу про него сказать. Майкл не из тех, кто бросает старых друзей, и не имеет значения, насколько далеко он от них ушел.

В голубых глазах Гэвина светилось обожание. Оливия подумала, что так говорят о боге… хотя, похоже, этот человек ставил Майкла выше бога. Если О'Хара и впрямь настолько сильно влияет на людей, то легко понять, как ему удалось достичь успеха.

Человечек то и дело прерывался на извинения:

– Я вас надолго не задержу, миссис Пентланд… всего на секундочку. Мне подумалось, что лучше встретить вас здесь, чем заявляться к вам в дом. – Его лоснящееся лицо внезапно переменилось, и он стал предельно серьезен: – Дело такое, миссис Пентланд… Я знаю, он дорог вам как друг, вы желаете ему лишь добра. Вы хотите, чтобы его избрали… хотя люди в здешних краях не питают особой любви к демократической партии.

– Да, – согласилась Оливия. – Это правда.

– Но Майкл и мой хороший друг тоже, – с видимым усилием продолжил Гэвин. – Я при нем кто-то вроде телохранителя. Конечно, я никогда раньше сюда не приезжал. Я не из этого мира… Тут я чувствую себя немного неуютно.

(Оливия вдруг поймала себя на мысли, что испытывает уважение к незнакомцу. Он прост, он честен, он откровенно обожает Майкла.)

– Понимаете… я все знаю про Майкла. Мы многое с ним прошли… и сейчас он сам не свой. Что-то с ним происходит. Ему больше не интересна его карьера. Он ведет себя так, словно в любой момент готов выбросить все за борт… но я не могу позволить ему сделать это. Никто из его друзей… не может позволить. У нас никак не получается вновь привлечь его к работе. Обычно он управляет всем… у него это отлично выходит. – Тут Гэвин сменил тон на доверительный и подмигнул ей. – Знаете, а я ведь догадываюсь, в чем тут дело. Я долго за ним наблюдал, и у меня родилась одна мыслишка.

Он подождал, пока Оливия ответит ему:

– Понятия не имею, о чем вы.

И тогда, склонив голову к плечу и приняв вид человека, совершившего грандиозное открытие, Гэвин продолжил:

– Ну, я догадался, что тут не обошлось без женщины.

Оливия чувствовала, как к ее щекам приливает кровь, но не могла ничего с этим поделать. Наконец взяв себя в руки, она спросила:

– Хорошо, но от меня-то вы что хотите?

Человечек подошел поближе и произнес тем же доверительным тоном:

– Это только лишь моя догадка. Но раз уж вы тоже ему друг… вы меня поймете. Дело в том, что эта женщина живет в Дареме… и она богачка, как и вы. Это все усложняет. У него и раньше были женщины, но только не из его избирательного округа, так что никакой роли они не играли. А сейчас все иначе. Он сильно переживает, и… – Гэвин замялся. – Ладно, не хотелось бы мне такое про Майкла говорить, однако все же скажу: по-моему, он на ней чуток свихнулся. Плохо так говорить, однако все мы люди, согласны?

– Да, – еле слышно сказала Оливия. – В конце концов, все мы люди… даже такие богачки, как я.

Она произнесла это полушутя, чем на секунду смутила собеседника.

– В общем… – продолжил он. – В общем, Майкл сильно из-за нее расстраивается и становится ни на что не годен. И я вот что подумал… не могли бы вы выяснить, что это за дама такая, и убедить ее на время его оставить… ну, уехать куда-нибудь… хотя бы до окончания избирательной кампании. Это очень важно. Понимаете?

Он глядел на Оливию так смело, как будто был с ней совершенно честен и откровенен, как будто не имел ни малейшего понятия, кто эта соблазнительница, и Оливия, несмотря на раздражение и злость, мысленно улыбнулась грубому такту, с которым он проворачивал свой трюк.

– Вряд ли я сумею чем-то тут помочь, – сказала она. – Очень уж странная идея… но я постараюсь, хотя и не могу ничего обещать. Все-таки слишком многое зависит от самого мистера О'Хары.

– Понимаете ли, миссис Пентланд, если дойдет до скандала, то Майклу несдобровать. Женщина из других краев внимания бы не привлекла, но ведь она из его округа, так что дело точно примет дурной оборот. Газеты всполошатся, светские хроникеры забегают… Вот чего мы опасаемся. Церковь тут же обвинит его в безнравственности.

Пока он говорил, в голову Оливии пришло необычное сравнение: его слова очень напоминали искаженное эхо методов убеждения тети Кэсси.

Лошадка уже устала стоять и принялась бить копытом и трясти головой. Оливия, по-настоящему рассерженная, ответила не сразу, опасаясь выдать себя и тем самым испортить игру столь усердно притворяющемуся мистеру Гэвину. Наконец она проговорила:

– Я сделаю все, что от меня зависит, но нахожу вашу просьбу крайне нелепой.

Человечек осклабился.

– Я уже давно кручусь в политике, мадам, и повидал вещи куда нелепее этой… – Он надел шляпу, показывая, что сообщил ей все, что намеревался. – И еще одна просьба… я прошу вас не рассказывать Майклу об этом нашем разговоре.

– А с чего бы мне… что-то вам обещать?

Гэвин опять подошел поближе и тихо произнес:

– Вы прекрасно знаете Майкла, миссис Пентланд… Прекрасно знаете. И вам известно, насколько он вспыльчив и опрометчив. Если он подумает, что кто-то вмешивается в его дела, он будет способен на что угодно. Погубит разом всю свою карьеру. Никогда еще он так не относился к женщине. И тут такое… Его поглотили чувства. Вам же не больше моего хочется видеть, как он рушит свою жизнь… а ведь он такой умница. Он даже мог бы когда-нибудь сделаться президентом. Он бы добился всего, чего пожелает, мадам, но вот сейчас он, если позволите так выразиться, пал жертвой своего темперамента.

– Я ничего ему не скажу, – тихо согласилась Оливия. – Сделаю все, чтобы помочь вам. Однако мне уже пора.

Мужчина вдруг начал ей нравиться, возможно, потому, что говорил именно то, что в эту минуту она как раз хотела услышать. Оливия наклонилась и протянула ему руку:

– До свидания, мистер Гэвин.

Тот опять снял шляпу, обнажив круглую, лысую, блестящую голову.

– До свидания, миссис Пентланд.

Оливия поскакала прочь, а человечек остался стоять посреди дороги и смотрел ей вслед, пока она не скрылась из вида. Его лицо выражало восхищение, но стоило только всаднице свернуть на луга, как он нахмурился и громко выругался. До этой встречи он не понимал, с чего бы такому опытному политику, как Майкл, терять голову из-за бабы. Впрочем, он поверил, что Оливия сдержит данное ему обещание. Было в ней что-то этакое… что отличало ее от большинства женщин; наверное, оно и свело Майкла с ума, хотя обычно пассии О'Хары знали свое место.

Ухмыльнувшись и покачав головой, Гэвин залез в «форд», шумно завел его и двинулся в сторону Бостона. Чуть отъехав, он опять остановился и вышел из машины: от волнения он позабыл защелкнуть капот.

Оставив Гэвина далеко позади и повернув на пастбища, Оливия принялась судорожно размышлять. Чтобы справиться с туманной неразберихой в Пентланд-Хаусе, одной статичной правды будет мало, нужно еще и действовать. До чего же она разозлилась, ужасно разозлилась и на Гэвина за проявленную наглость, и на того, кто передал ему сплетни. Еще она почему-то не могла избавиться от мысли, что в этом замешаны тетушка Кэсси или Энсон, уж больно знакомой казалась использованная тактика: все по заветам Макиавелли – подослать кого-то вроде Гэвина, а не обратиться к ней напрямую. Используй чужака, не доводи до скандала, и невзгоды не разрушат чары над Пентланд-Хаусом. Все смогут и дальше притворяться, будто ничего не случилось, будто все в порядке.

Но сильнее злости был страх, что они прибегнут к той же тактике, чтобы разрушить счастье Сибиллы. Естественно, думала Оливия, они пожертвуют всем ради веры в собственную правоту.

Вернувшись домой, Оливия обнаружила Жана в гостиной и, прикрыв дверь, сказала ему:

– Жан, нам надо немедленно поговорить наедине.

Он тут же ответил:

– Я знаю, миссис Пентланд. Нам надо поговорить о Сибилле.

Он произнес это с таким обезоруживающим простодушием, что Оливия была тронута. Ее поразило, насколько он еще юн и уверен, что все в жизни сложится так, как он пожелает…

– Да, ты не ошибся.

Они сели на стулья Горация Пентланда, и Оливия начала:

– Вмешиваться в чьи-то дела я не хочу и не умею, однако есть некоторые обстоятельства… причины, по которым… – Оливия сделала неопределенный жест рукой. – Поэтому я подумала, нам правда надо… надо…

Жан сразу прервал ее:

– Я все понимаю, миссис Пентланд. Мы с Сибиллой об этом уже говорили… и пришли к согласию. Мы любим друг друга. Мы собираемся пожениться.

Глядя на его молодое вдохновенное лицо, Оливия подумала: «Какой он милый, в нем нет и следа подлости или коварства. Губы полные, рот не кривится, как у Энсона, и кожа свежая и смуглая, а не бледная, какой всегда была у моего муженька. Сколько в нем жизни, и силы, и шарма. Это лицо человека, который хорошо относится к женщинам… по крайней мере кровь у него не ледяная».

– Ты любишь ее… по-настоящему? – спросила она.

– Я… я… Мне сложно ответить на этот вопрос, потому что словами мои чувства не описать.

– Ладно… Жан… послушай… это не просто разговор с матерью о ее дочери. У нас с Сибиллой все гораздо глубже. Ее счастье для меня важнее моего собственного, важнее моей жизни… потому что, ну, она как бы частица меня самой. Я хочу, чтобы у Сибиллы все было хорошо. И ваша свадьба станет не просто свадьбой двух молодых людей. Она значит намного больше. – Оливия помолчала и спросила: – Насколько сильно ты ее любишь?

От волнения он подвинулся на самый краешек стула и сказал, чуть заикаясь:

– Я… я не могу помыслить жизни без нее. Я сам не ожидал такого. Знаете… мы все с ней распланировали… всю нашу общую жизнь. И если я ее потеряю, то мне не важно, что со мной будет дальше. – Он улыбнулся и добавил: – Впрочем… люди всегда так говорят. Это нельзя объяснить словами… но, мне кажется, у нас все по-другому.

– Ты собираешься увезти ее отсюда?

– Да… она говорит: куда я, туда и она.

«Какие они еще молоденькие, – подумала Оливия. – Ни о ком больше не думают… Ни обо мне, ни о дедушке».

А вслух сказала:

– Это правильно, Жан… Я тоже хочу, чтобы ты ее увез… и не важно, что будет дальше, просто возьми и увези ее отсюда.

«И тогда у меня не останется даже дочери».

– Мы поедем в Аргентину ко мне на ранчо.

– Отлично… Думаю, Сибилле там понравится. – Оливия против воли легонько вздохнула, немного завидуя обоим. – Но вы так молоды. Откуда вам знать что-то наверняка?

Жан нахмурился и ответил:

– Миссис Пентланд, мне уже двадцать пять лет… Однако дело не только в этом… Понимаете, я рос во Франции и воспитывался… как француз. И это важно. – Он помешкал, сведя брови к переносице. – Наверное, мне не стоило бы говорить с вами об этом… Вы можете неверно меня понять. Я знаю, как обстоят дела в вашей части мира… Видите ли, меня всегда учили, что влюбляться естественно… это приятно, занятно и сообразно человеческой природе. И я влюблялся, влюблялся не раз… как все молодые французы… притом все бывало всерьез, ведь французам свойственно окружать это чувство ореолом сентиментальности и романтики. Такое у нас в крови. Если же к любви примешивается нечто… нечто постыдное и отвратительное, то настоящий француз не будет этого терпеть. Там не заводят романов с холодной головой, как делают здесь… а я неоднократно слышал о таком от мужчин, когда приехал в Америку. Миссис Пентланд, если вы взглянете на любовь под подобным углом, то, конечно, увидите разницу. У вас тут принято поступать по-другому… И с каждым днем я все отчетливее вижу это.

Он говорил с искренней страстью, а когда на секунду прервался, Оливия тоже промолчала, не желая перебивать Жана, пока он не закончит.

– То, что я пытаюсь объяснить, миссис Пентланд, сложно для понимания. Да, мне всего двадцать пять, но я успел кое-что повидать в жизни. Не смейтесь! Не думайте, что я студентик, решивший выставить себя повесой. Я говорю вам одну лишь правду. Я кое-что знаю о таких вещах… и я рад этому, потому что именно опыт помог мне убедиться, что Сибилла для меня единственная женщина на свете… ради которой я пожертвую всем. И я знаю, как сделать ее счастливой, как быть с ней нежным… я понимаю ее. Я точно знаю, что такому надо учиться… это самое главное для человека. Французы правы. Они возводят любовь в ранг настоящего чуда. – Жан внезапно погрустнел и отвернулся. – Наверное, не надо было говорить вам такое… Но я рассказал все Сибилле. И она поняла.

– Почему же, я тоже думаю, что ты прав… наверное. – Оливия вспомнила трагическую историю Джона Пентланда… а еще всплыла мысль про Энсона, который всегда стыдился любви и относился к ней как к чему-то мерзостному. Для этих мужчин страсть была чем-то темным, чуждым, непременно сопряженным с позором. Оливия невольно подумала о неловких, натужных попытках Энсона заняться любовью, и неожиданно ей стало за него стыдно. Гордый и заносчивый бедняга Энсон был хуже своего собственного конюха.

– Но почему ты ни разу не говорил со мной о Сибилле? – спросила Оливия. – Всем кругом все давно было ясно, а ты продолжал молчать.

Он некоторое время не отвечал ей. Его голубые глаза затуманились, как от боли, и он, глядя Оливии в лицо, признался:

– Сложно объяснить, почему так. Я боялся подойти к вам, думал, вы не поймете, и чем дольше я здесь оставался, тем труднее мне было сказать вам, потому что… потому что тут, в Дареме, все только и говорят о предках и семье, которые являются началом и концом всему. Кажется, все здесь в первую очередь задаются вопросом о происхождении. Им важно лишь прошлое, но никак не будущее. А у меня, видите ли, в некотором смысле… семьи нет. – Он пожал широкими плечами и повторил: – В каком-то смысле у меня нет семьи. Понимаете, моя мама никогда не выходила замуж за отца… По крови у меня нет права и на фамилию де Сион. Я… Я… Ну, я незаконнорожденный, и я даже не надеялся, что кто-то из Пентландов захочет меня выслушать, если я заговорю про Сибиллу.

Жан заметил, как Оливия удивленно вздрогнула, однако не понял, что беспокойство в ее глазах не имело отношения к тому, что она от него узнала: на самом деле она сразу принялась думать о том, в какое опасное оружие превратятся эти сведения, как только станут известны Энсону, тете Кэсси и даже самому Джону Пентланду.

Жан заговорил опять, все с той же страстной и серьезной искренностью:

– Я не буду придавать этому никакого значения, пока Сибилла думает так же, но, видите ли… это сложно объяснить, потому что тут все совсем не так, как кажется на первый взгляд. Я хочу, чтобы вы знали: моя мама чудесная женщина… Нет, не стану я про нее здесь объяснять, никому ничего не скажу… разве что Сибилле и вам.

– Сабина говорила мне про твою маму.

– Миссис Кэллендер уже давно с ней знакома… Они очень дружат, – подтвердил молодой человек. – Вот она понимает.

– Однако об этом… она не упоминала. Так ты хочешь сказать, что Сабине все известно?

– Про такое трудно говорить… особенно тут, в Дареме; по-моему, она считает, что это повредит мне… тем более теперь, когда она узнала о нас с Сибиллой.

И Жан торопливо повторил историю, которую уже рассказывал Сибилле, чтобы попытаться убедить Оливию взглянуть на все теми же глазами, что и он, и Сабина, и даже его отчим, старый аристократ де Сион… чтобы объяснить ей, в общем-то, необъяснимое. Жан рассказал, что его мать отказалась выходить замуж за любимого человека, «потому как его внешняя жизнь… А она к ней отношения не имела… Так вот, эта жизнь предполагала некоторые условности, которые оказались маме совсем не по душе. Она поняла, что брак лучше не заключать… Для нее лучше, и для него, и, самое-то главное, для меня… Во имя успеха он шел на многое, иногда на вещи неприемлемые, подлые. Она такого простить не могла… и замуж за него не вышла. Я сейчас оглядываюсь назад и понимаю, насколько она была права. От этого ее жизнь сильно не поменялась. Она жила за границей… как вдова, и мало кто, за исключением пары-тройки друзей, знал правду. Сам-то он занимался политикой и потому очень боялся скандала. Маме не хотелось, чтобы я рос под его влиянием, и я думаю, что это было правильно. Он творил всякое нехорошее и нечестное… Да и сейчас продолжает. Понимаете, он политик… нет, скорее политикан. Теперь он сенатор, однако ничего не изменилось. Я мог бы назвать вам его имя… Некоторые считают его выдающимся человеком… но я обещал маме молчать. Он думает, я умер… Он как-то раз приходил к ней, хотел меня увидеть, хотел помочь мне получить образование и устроиться в жизни. Сказал, что у него в Америке есть связи… а она просто ответила, что я мертв… убит на войне».

К концу рассказа лицо юноши светилось сыновней любовью. В неожиданном порыве энтузиазма он добавил:

– Нет, чтобы правильно меня понять, вам надо говорить именно с ней. Как только вы узнаете ее поближе, вы все поймете, поймете, что она великая женщина… одна из самых сильных женщин в мире. Такое невозможно объяснить словами, вам или даже Сибилле… Нельзя вот так сразу взять и объяснить. Надо знать ее лично.

Если бы у Оливии и оставались какие-то сомнения или страхи, она бы все равно поняла, что вмешиваться уже поздно, но она не собиралась этого делать, да и волю влюбленных друг в друга Сибиллы и Жана было не поколебать. Что касается рассказа Жана о матери, то Оливия прекрасно уловила всю его суть – но скорее наблюдая за юношей, чем вслушиваясь в слова. Вероятно, мать отличалась теми же решимостью и пылом, что и сын… а таким качествам противостоять невозможно. Но ей все равно не хотелось принимать отношения детей как данность: Оливия опасалась этой внезапной страсти, несущей в себе что-то от темной любви Савины Пентланд.

– Если никто здесь об этом ничего не знает, то ничего и не стоит говорить, – предостерегла Оливия. – Признание может лишь навлечь беду на всех нас. Это только твое дело… твое и Сибиллы. Никто не имеет права не только вмешиваться в него, но даже и обсуждать; а они наверняка попытаются вмешаться… если вы с Сибиллой не сделаете то, что хотите… очень быстро. Иногда мне кажется, что они способны на все.

– Вы советуете… – нетерпеливо начал он.

Оливия вспомнила, на что в ночном разговоре смутно намекнул Джон Пентланд, и сказала:

– Однажды в семействе Пентланд уже был заключен тайный брак.

– И вы не станете возражать? – воодушевился Жан. – Вас не ранит… если мы сделаем это таким образом?

– Я просто не буду ни о чем знать, – спокойно уверила Оливия, – а потом станет уже поздно что-то предпринимать.

– Любопытно, что мы тоже думали об этом, – признался он. – Мы говорили о таком с Сибиллой, но она боится, что вам нужна роскошная свадьба и все такое…

– Нет, по-моему, лучше вообще обойтись без свадьбы… особенно с учетом обстоятельств.

– Миссис Кэллендер тоже считает, что это лучший выход… Она предложила нам уехать на ее автомобиле, – радостно сообщил юноша.

– То есть вы успели уже обсудить все с ней? Раньше, чем со мной?

– Ну, понимаете, она совсем другая… Они с Терезой… не совсем даремцы. К тому же она первая завела этот разговор. Заметила, что происходит. Она все замечает. Мне даже показалось, что она давным-давно что-то такое запланировала.

Оливия выглянула в окно и увидела, как на подъездную дорогу въехал антикварный автомобильчик с тетей Кэсси и мисс Пиви в окружении вуалей и пекинесов.

– Сейчас тут будет миссис Струтерс, – предупредила Оливия. – Нельзя допустить, чтобы она нас заподозрила. А ты теперь и со мной не делись вашими планами, и тогда я… не смогу в них вмешаться, даже если захочу. Вдруг я передумаю… Всякое случается.

Жан поднялся и, подойдя к Оливии, поцеловал ей руку.

– Мне нечего больше сказать, миссис Пентланд… кроме того, что вы не пожалеете о своем решении. О Сибилле не волнуйтесь… Она будет со мной счастлива… Я знаю, как сделать ее счастливой.

И Жан в поисках Сибиллы устремился прочь. Шагая вдоль фамильной галереи, он размышлял о том, насколько странно записывать в тещи такую молодую и красивую женщину, как Оливия Пентланд. Она очаровательная (думал он в приливе энтузиазма), она великая, только грустная, как будто никогда не знала счастья. Она всегда словно окутана дымкой.

Но Жану не удалось скрыться достаточно быстро, и зоркие глаза тети Кэсси приметили, как он идет из дома в сторону конюшни. Поцеловав Оливию прямо на пороге, старуха спросила:

– Уж не друг ли Сибиллы вышел сейчас отсюда?

– Да, он, – подтвердила Оливия. – Мы говорили с ним про мою дочь. Я сказала, что ему не стоит думать о ней как о невесте.

Желтушное лицо Кассандры Струтерс осветила улыбка одобрения.

– Душенька моя, как я рада, что ты серьезно отнеслась к их отношениям. Я боялась твоего легкомыслия, но не хотела вмешиваться. Всегда знала, что ничего хорошего из этого не выйдет и придется их разлучить. Он Сибилле не пара… Никто о нем ничего не знает. Не можешь же ты позволить дочери выйти замуж за этого… за первого встречного. Да еще миссис Пульсифер прислала мне недавно письмо… Ты, Оливия, должна ее помнить, это тетушка Мэннеринга, у нее еще дом на Честнат-стрит, а сейчас она живет в Париже, в отеле «Континенталь». Так вот, она кое-что разузнала о его матушке и написала мне. Тут тоже дело темное.

– А с чего вдруг она написала вам об этом? – спросила Оливия. – С чего она решила, что вам такое интересно?

– Ну, мы с Кейт Пульсифер вместе учились в школе и до сих пор иногда переписываемся. Я рассказала ей про Сабину и случайно упомянула имя мальчика. В общем, она написала, что странные, мол, в Париже у Сабины друзья, а еще о том, что Сабина ни разу к ней не приходила и не звала на чай. Вдобавок весь Париж сейчас только и говорит о новом скандале, связанном с Сабининым мужем и какой-то итальянкой. Что-то там произошло в Венеции.

– Он Сабине больше не муж.

Но старуха уже уселась в кресло, чтобы неустанно изливать на Оливию новости из письма Кейт Пульсифер; с каждым словом она становилась все оживленнее, румянее и здоровее.

«Наверное, – подумала Оливия, – письмо щедро приправлено чужими бедами».

Она поняла, что не прогадала и не опоздала, когда предостерегла Жана, и обрадовалась тому, что неожиданно для себя и с такой бездумной легкостью соврала тетушке о предмете разговора с ним. Ибо миссис Пульсифер наверняка бы докопалась до истины – хотя бы из одного только желания как-то навредить Сабине. Когда миссис Пульсифер перебиралась в дом на Честнат-стрит, то видела из своего эркерного окна каждое городское крыльцо; это ее и ей подобных Джон Пентланд назвал мертвецами, подглядывающими за жизнями других.