Август подходил к концу, и в том, что тетушке Кэсси «нездоровится», оставалось все меньше сомнений; об этом свидетельствовало то молчание, которым она встречала любые расспросы о своем самочувствии. Четыре десятка лет все обсуждали здоровье Кассандры Струтерс, как обсуждают погоду: у каждого она на уме, но поделать с ней никто ничего не может, – и вдруг тетя Кэсси вообще перестала упоминать о том, что и где у нее болит. Она отказалась от привычки ходить пешком и начала наносить ежедневные визиты соседям на дребезжащем автомобильчике, который столько времени презирала и боялась; и все чаще и чаще ей приходилось опираться на крепкую мисс Пиви, находя в той не только физическую, но и моральную поддержку. Сославшись на боязнь грабителей, старушка переместила постель компаньонки в смежную со своей спальню и держала дверь между комнатами открытой. В ней рос, насколько поняла Оливия, доходящий до ужаса страх оказаться в одиночестве.

Болезнь тети Кэсси угнетала родных не меньше, чем смерть Джека и горе Джона Пентланда. Задача борьбы с меланхолией, нависшей над Пентланд-Хаусом, все сильнее давила на плечи Оливии. Энсон, как обычно, выглядел равнодушным к любым переменам вокруг и старательно жил прошлым среди пачек заплесневелых бумаг; он был скорее бескровным, чем хладнокровным, ибо в его натуре отсутствовали предприимчивость и расчет, место которых занимала бескрайняя инерция, лишенная всякой искры. К Сабине тоже с недавних пор обращаться было бесполезно: приятельница по непонятной причине держалась не менее бесстрастно и отрешенно, чем Энсон; она, будто стоя в сторонке, наблюдала за всеми, включая Оливию, и ждала. И конечно, у Оливии даже мысли не появилось попросить помощи у Сибиллы и испортить ее безоблачное счастье.

Правда, оставался О'Хара, зачастивший в Пентланд-Хаус после того, как первый его визит сюда сломал лед. С Энсоном он столкнулся лишь однажды в коридоре, и тот отнесся к гостю с холодком, но зато ирландец сумел подружиться со старым Джоном Пентландом. Они оба интересовались лошадьми, собаками и крупным рогатым скотом, и О'Хара, выросший в бостонских трущобах и плохо разбиравшийся во всем этом, считал пожилого джентльмена весьма ценным источником информации. Но Оливии Майкл признавался: «Я бы не стал приходить к вам в дом, если бы не ты. Мне невыносимо думать, каково тебе там… Всегда одна… всегда в печали и заботах».

По вечерам, когда в особняке играли в бридж или слушали музыку Жана, Оливия ловила на себе все такой же обожающий взгляд Майкла и понимала, что любимый готов поддержать ее вопреки всему.

Неделю спустя после случайной встречи с мисс Пиви с охапкой кошачьей мяты в руках в комнату к Оливии ближе к вечеру зашел Питерс и со странной смесью уважения и доверительности сообщил:

– Он опять приболел, миссис Пентланд.

Оливия поняла, на что намекает Питерс: за долгие годы у них выработался некий тайный язык… Она не раз слышала эти слова от дворецкого.

Оливия быстро пошла в узкую библиотеку, наполненную запахом собак, яблок и дыма, прекрасно представляя, какую картину там застанет; открыв дверь, она сразу заметила свекра, спящего в большом кожаном кресле. В комнате витал запах виски (он уже давным-давно заставлял ее сердце сжиматься от ужаса), а на столе из красного дерева стояли три почти пустые бутылки. Старик тихо спал, положив одну руку на грудь и свесив вторую с подлокотника; костлявые пальцы почти касались бордового ковра. Сон его был мирным, как у ребенка. Оливии почудилось, что все печали, избороздившие его лицо резкими горькими линиями, остались далеко в прошлом. Морщины разгладились, стерлись, утонули в безбрежном покое фальшивой смерти. Лишь алкоголь помогал старику впасть в забытье, не потревоженное снами. Лишь так Джон Пентланд мог сбежать от действительности.

Стоя на пороге, женщина какое-то время молча смотрела на свекра, а потом, повернувшись к Питерсу, попросила:

– Расскажите об этом Хиггинсу.

После чего вошла в комнату и задернула толстые красные шторы, чтобы лучи послеполуденного солнца не попадали внутрь.

Вскоре, как это бывало много раз ранее, появился конюх: ему предстояло запереть дверь и оставаться в библиотеке, ночуя там на кожаном диване, покуда хозяин дома медленно не очнется, не посмотрит мутным взглядом вокруг себя и не обнаружит поблизости Хиггинса, который будет полировать сбрую или чистить сапоги для верховой езды. Руки маленького человечка всегда были заняты. Что-то внутри его требовало беспрестанных действий: просто так усидеть на месте он не мог. Вот почему после очередного хозяйского приступа меланхолии библиотеку на несколько дней заполняли иные запахи – свежие, чистые, здоровые запахи кожи и седельного мыла.

Два дня Хиггинс обитал в библиотеке, выскальзывая оттуда лишь поесть, два дня никто не навещал старуху в северном крыле. Это было единственное, что изменилось в Пентланд-Хаусе. В остальном жизнь там текла по-прежнему. Жан, не подозревая ни о чем, приходил по вечерам и играл на пианино. Но вот Сабина знала все, как и тетя Кэсси, которая никогда не задавала вопросов по поводу таинственного отсутствия брата, ибо боялась услышать правдивый ответ. Энсон, как обычно, ничего не замечал. Даже того, что у мисс Иган внезапно испортилось настроение. Несокрушимая сиделка умудрилась поссориться с поваром и нагрубить Оливии, которая подумала: «И чего ждать от нее дальше? Как бы мне не пришлось подыскивать новую медсестру».

Вечером третьего дня, сразу после ужина, Хиггинс отпер дверь и отправился на поиски Оливии.

– Со старым хозяином опять все хорошо, – сказал он. – Принимает ванну, а через полчаса будет ждать вас в библиотеке.

Оливия действительно нашла его там: он по обыкновению сидел за большим деревянным столом – опрятный, в безупречно белой сорочке, – но выглядел при этом дряхлым и изможденным; из-под темного загара проступила бледность, отчего морщинистое лицо приобрело желтоватый оттенок. Джон Пентланд привык делать вид, будто ничего особенного не произошло и он просто отлучался на пару дней, а теперь намерен послушать новости, скопившиеся за время его отсутствия.

Подняв глаза на невестку, старик серьезно сказал:

– Оливия, я хотел с тобой поговорить. Ты же сейчас свободна, да? Я тебя не отвлекаю?

– Нет, – ответила она. – Я не занята… К Сибилле пришли Жан с Терезой… Вот и все.

– Сибилла, – повторил он. – Сибилла… Она теперь такая счастливая, правда?

Оливия кивнула и смогла заставить себя ласково и понимающе улыбнуться, а он добавил:

– Что ж, не надо мешать ее радости. Нельзя допустить, чтобы кто-то навредил ей.

Глаза Оливии потеплели.

– Нет, нельзя, – откликнулась она. – Сибилла умная девочка… Она знает, что ей нужно от жизни, вот и весь ее секрет. Многие не знают, а потом становится слишком поздно.

Последовала пауза – красноречивая, полная недосказанного; Оливия немного разволновалась.

– Я хотел поговорить с тобой… – Старик замешкался, и она увидела, как лежащие у него на коленях руки сжались в кулаки, настолько сильно, что под коричневой кожей проступили светлые костяшки. – Я о многом хотел поговорить с тобой. – Он явно нервничал. – Во-первых, о моем завещании.

Джон Пентланд открыл ящик стола, вынул пачку бумаг и, прежде чем вновь заговорить, аккуратно разложил их по стопкам. Движения его казались медленными и усталыми.

– Я кое-что изменил в нем, и ты должна знать, что именно… Там пара-тройка пунктов. – Он посмотрел на Оливию из-под суровых мохнатых бровей. – Знаешь, я ведь долго не протяну. У меня нет никакого резона рассчитывать на то, что я буду жить вечно, и я хочу оставить дела в полном порядке, как это у нас заведено.

Оливия сидела и молчала; этот разговор неожиданно ранил ее. С каждым произнесенным словом вокруг нее будто росла стена, через которую не пробиться, а старик все говорил и говорил с мучительным спокойствием, пребывая в уверенности, что его воле, как при жизни, станут подчиняться и после его смерти.

– Начну с того, что вы будете очень богаты… очень богаты… У нас больше шести миллионов долларов. Это хорошие деньги, Оливия… и они не в карты выиграны, а скоплены и приумножены благодаря нашей осмотрительности. Семьдесят пять лет в семье соблюдалось незыблемое правило жить на доходы от доходов. Мы его не нарушали и в конце концов разбогатели… сильно разбогатели.

Он говорил, тревожно перебирая пальцами документы и вновь и вновь распределяя их по аккуратным стопкам, складывая и перекладывая.

– Оливия, тебе известно, что деньги вложены таким образом, чтобы основной капитал был неприкосновенен. Его нельзя просто потратить. Часть его смогут изъять лишь внуки Сибиллы, но и это лишь в случае, если ты допустишь подобную оплошность в своем завещании.

Оливия удивленно посмотрела на свекра:

– А почему в моем? Какое отношение я имею ко всему этому?

– Сейчас объясню, милая… Дело в том, что контролировать состояние будешь ты.

Оливия всей душой восстала против услышанного: она не желала ничего подобного! Ей захотелось схватить бумаги и сжечь их… порвать на клочки… выбросить в окошко.

– Нет! – сказала она. – Зачем поручать это мне? Я и сама отнюдь не бедна. Я не хочу! Я же не одна из Пентландов… Это не мои деньги. Что мне до них?! – Она пыталась сдерживаться, но голос ее предательски дрожал от яростного возмущения.

Мохнатые брови удивленно приподнялись.

– А кому я все оставлю, если не тебе? – спросил старик.

Она секунду поколебалась и выпалила:

– Кому? Энсону… Энсону, наверное.

– Ты серьезно так думаешь?

– Это его деньги… Деньги Пентландов… не мои. У меня хватает своих денег, у меня их даже больше, чем мне нужно.

– Они твои, Оливия… – Он строго посмотрел на невестку. – В тебе куда больше от Пентландов, чем в нем, если не считать крови… и фамилии. В тебе больше от Пентландов, чем в любом из нашего рода. Это твои деньги по праву, что бы ты там ни решила.

«Энсон тоже не Пентланд, как и вы сами», – подумала Оливия.

– На тебя можно положиться, тебя уважают, ты человек чести, Оливия. Ты сильная. Когда я умру, ты станешь главой семьи… Хотя, разумеется, ты и без меня это знаешь… давно знаешь.

«Я же гадкое задумала, – промелькнуло в голове у Оливии, – я та, что собирается предать всех вас… Вот какова я на самом деле!»

– Если оставить состояние Энсону, он его пустит по ветру, увлекшись дурацкими идеями. Он не имеет ни малейшего представления о бизнесе… У Энсона не все в порядке с головой… Этот чудак раздаст все деньги миссионерам да своим странным комитетам… обществам по засовыванию носа в чужие дела. Не для того мы копили наш капитал. Нет, я не позволю транжирить деньги Пентландов…

– А я? – спросила Оливия. – Откуда вам знать, что я сотворю с этими деньгами?

Старик ласково улыбнулся:

– Все я знаю, милая моя Оливия, потому что знаю тебя… С тобой они будут в полной безопасности… Ты главный Пентланд в семействе. Когда ты только появилась тут, ты такой не была, но годы тебя изменили. В тебе живет великая традиция Пентландов… ты словно сошла с портрета в нашей галерее. И ты сейчас одна такая… пока Сибилла не повзрослеет. Она ведь ребенок… пока еще.

Оливия молчала; в голове у нее роились холодные, недовольные мысли. Значит, принадлежность к Пентландам не определяется кровью: это просто идея, нет – даже идеал. Оливия думала в отчаянии: «Я не Пентланд. Я живая. Я – это я. Пустота не поглотила меня. Не могла я так перемениться за годы здесь. Я не стала одной из Пентландов». Но она слишком любила старика, чтобы открыто заявить такое. Поэтому сказала лишь:

– Откуда вам знать, каким образом я распоряжусь деньгами? Почему вы уверены, что я их не растранжирю… или… или вообще не сбегу, прихватив все, что удастся собрать? И никто не сумеет мне помешать. Никто!

Но Джон Пентланд лишь повторил то, что сказал ранее, только на этот раз медленнее, чтобы она поняла суть:

– Я знаю, что ты сделаешь с капиталом, Оливия, потому что я прекрасно знаю тебя, солнышко: ты никогда не поступишь глупо или постыдно – я в этом не сомневаюсь и потому полностью тебе доверяю.

Оливия ничего не ответила, и свекор спросил:

– Так ты принимаешь наследство? Тебе будет помогать отличный юрист… один из лучших… Джон Мэннеринг. Не лишай меня радости, Оливия, пусть весь мир знает, как ты мне дорога… и всегда была дорога… дороже Энсона… дороже моей собственной сестры Кэсси. – Он потянулся через стол и нежно коснулся белой руки невестки. – Принимаешь, да?

Было невозможно отказаться, невозможно противиться, невозможно признаться, что сейчас она хочет лишь одного: сбежать, скрыться, оставить их всех навсегда, тем более что Сибилла будет теперь в безопасности. Оливия отвернулась и прошептала:

– Да.

Нельзя было бросить его теперь… такого старого и такого измученного. Связь между ними оставалась по-прежнему крепкой; она возникла давным-давно, в самый первый день, когда она вошла в Пентланд-Хаус невестой Энсона и поняла, что питает истинное уважение к отцу, а не к сыну. Казалось, старику каким-то образом удалось передать ей часть собственной суровой, патриархальной силы. И сейчас мечтавшая о побеге Оливия очутилась в ловушке; она по-настоящему испугалась, поняв, что, возможно, в конце концов и правда стала одной из Пентландов… твердой, осторожной, не склонной к авантюрам и чуть-чуть озлобленной… одной из тех, кто, лишенный жизненного пламени и сияния, поклоняется строгому, капризному, невидимому богу по имени Долг. Ей вспомнилось язвительное замечание Сабины о «ценностях и замашках мелких торговцев», присущих Пентландам… никакого огня, никакого великолепия, никакого благородства. Тем не менее суровый старик был благороден, хотя и по-своему… Даже Сабина это признавала.

Он заговорил вновь:

– Я оставляю тебе не только деньги… У нас есть Сибилла, а она еще слишком юна и не может свободно распоряжаться своей жизнью…

– Не такая уж она и юная, – со спокойным упрямством сказала Оливия. – Она вольна поступать так, как пожелает. Я постаралась сделать ее мудрее, чем была сама в молодости… может, она даже мудрее меня нынешней.

– Не буду спорить с тобой, дорогая. Ты уже много раз оказывалась права… Да и мир уже не тот, что я помню… Девушки, к примеру, точно изменились.

Джон Пентланд опять взял бумаги и принялся судорожно перелистывать их в не свойственной ему нервной и неуверенной манере. Оливия вдруг поняла, что он лишь притворяется, будто что-то ищет, а на самом деле ему просто не хочется встречаться с ней взглядом. Она ненавидела откровенные признания и теперь боялась, что он вот-вот скажет то, чего она предпочла бы никогда не слышать. Она ненавидела подобные признания, но была человеком, которому все отчего-то стремились довериться.

– Забудем на время про Сибиллу, – продолжил свекор. – В Дареме живет чудаковатая старушка мисс Хэддон, и мы, как тебе известно, уже долгие годы заботимся о ней; а еще Кассандра… Она отнюдь не молодеет, и здоровье у нее все хуже. Нельзя оставлять твою тетушку в руках полоумной мисс Пиви. Я понимаю, что ты тяготишься моей сестрой… Мне тоже всю жизнь было с ней нелегко… – Он мрачно усмехнулся. – Да ты и сама наверняка об этом догадывалась. – Тут он чуть помешкал, а потом сказал: – Но главное – это моя жена.

Его голос обрел напускную резкость, словно старик сумел отсечь все чувства и заговорил так, как говорят глухие люди, не понимающие, как звучит их голос:

– Я не могу оставить ее одну. Когда некому будет о ней позаботиться, кроме наемной сиделки. Не могу умереть, зная, что некому о ней подумать… кроме дрянной деловитой мисс Иган… чужого ей человека. Нет, Оливия… это лишь ты… Мне некому больше ее доверить. – Теперь старик смотрел Оливии прямо в глаза. – Пообещай всегда заботиться о ней… не позволяй им отправить ее в лечебницу. Обещаешь?

И опять она почувствовала себя загнанной в угол.

– Конечно. Конечно, я обещаю вам это.

А что еще она могла ответить?

– Я обязан ей… обязан по гроб жизни… Мне не расплатиться даже после смерти, – добавил он, отведя взгляд и устремив его куда-то вдаль. – Мне не будет покоя, если ее запрут где-то… с посторонними людьми. Понимаешь… когда-то… когда-то… – Он прервался, словно не мог заставить себя закончить фразу.

Беспокойство Оливии сменилось настоящим ужасом. Ей хотелось закричать: «Перестаньте!.. Не надо!» Но чутье подсказывало, что он не остановится и пойдет до конца, как бы больно ему ни было и как бы она ни сопротивлялась.

– Поразительно, – почти спокойно произнес он, – но в нашей семье остались только женщины… и ни одного мужчины… потому что Энсон – это какая-то старая баба.

Тихо, твердо, словно бы находясь в исповедальне или перед неким обезличенным созданием, чуть ли не машиной, старик говорил:

– Что ж, Гораций Пентланд мертв, следовательно, его мы в расчет больше не берем… Но есть еще миссис Соумс… – Он закашлялся, костлявые пальцы вновь судорожно задвигались, точно слова с трудом вырывались из глубин его естества. – Да, есть миссис Соумс… Оливия, я уверен, что ты все понимаешь правильно… и я очень благодарен за твою доброту и человечность, которых мне не дождаться от других. Представляю, как Бикон-стрит и Коммонвелс-авеню три десятка лет перемывали нам с ней косточки… но мне все равно. Они следили за нами… примечали, сколько раз я поднимался по ступеням ее крыльца… когда я пришел, когда ушел… В нашем мире очень много глаз, Оливия, у некоторых они даже на затылках. Не забывай об этом, моя милая. За тобой они тоже следят… видят каждый твой шаг. Мысли твои читают… а коли о чем не догадаются, так сразу додумают. И это верный признак того, что наш мир заболел и прогнил… У них нет собственных жизней… вот они и смотрят, как живут другие… а если кто из них и живет, так одним только прошлым. Именно поэтому я очень жалел Горация Пентланда… только поэтому сочувствовал ему. Моему кузену просто не повезло родиться в таком месте.

Горечь, как кислота, прожигала каждое его слово, да и сам голос звучал горько. Та же горечь пылала в его суровых черных глазах, в которых еще не угас огонь. Оливия осознавала, что никогда прежде не видела свекра таким настоящим, таким искренним. Она слушала, и таинственный туман, окутывавший его душу, рассеивался, как влажная дымка над лугами по утрам. Она видела его таким, каков он был на самом деле: перед ней сидел необычайно мужественный, жесткий, здравомыслящий человек, гораздо более гуманный, чем остальные, и никогда ни на миг не предававший себя.

– Вернемся к миссис Соумс… Оливия, если со мной что-то произойдет… если вдруг я умру первым, я бы хотел, чтобы ты позаботилась и о ней… ради меня и ради нее. Она так долго была со мной терпелива и добра. – Горечь на миг исчезла, уступив место теплоте. – Да, она была добра со мной… Всегда меня понимала, даже тогда, когда ты еще не появилась здесь, чтобы помочь мне. Не знаю, как бы я жил без вас обеих. Она была терпеливой, куда терпеливее, чем ты можешь представить. Иногда я превращал ее жизнь в ад… но она не бросала меня, а ждала, полная нежности и сочувствия. Ты же почти не помнишь ее здоровой… здоровой и молодой. Ты не видела, какой она была красавицей.

– Я знаю, – тихо сказала Оливия. – Я помню нашу первую встречу, когда я только-только приехала в Пентланд-Хаус… да и Сабина мне рассказывала.

Имя Сабины внезапно пробудило в нем что-то. Старик резко выпрямился и произнес:

– Не слишком-то доверяй Сабине, Оливия. Она ведь одна из нас. И очень похожа на мою сестричку Кэсси… больше, чем ты могла бы подумать. Вот почему они друг дружку не выносят. Она – это Кэсси наизнанку, если можно так выразиться. Обе готовы на все ради того, чтобы отыскать какую-нибудь беду полюбопытней. Они живут… за чужой счет.

Оливии хотелось перебить его и защитить Сабину, поведать о несчастье, приключившемся с ней… о трагической любви Сабины к мужу; хотелось рассказать о ее бессвязных, порывистых признаниях, но старик не дал ей такой возможности. Он, словно одержимый, все изливал и изливал на невестку темные тайны, долгие годы копившиеся в его душе.

Оливия не переставала думать: «Зачем мне знать все это? Зачем взваливать на себя такую ношу? Почему именно я отыскала письма, надежно спрятанные на чердаке?»

Старик тихо говорил, безостановочно и нервно сплетая и расплетая костлявые пальцы.

– Видишь ли, Оливия… она пристрастилась к лекарствам… и пытаться избавить ее от этой привычки уже невозможно. Впрочем, она в таком возрасте, что это не имеет значения. Если бы она была молода и только начинала жить, тогда, конечно, дело бы обстояло иначе.

Почти бездумно Оливия кивнула:

– Я знаю.

Джон Пентланд быстро поднял на нее взгляд.

– Знаешь? – резко спросил он. – Откуда ты можешь это знать?

– Сабина рассказала.

Он опять склонил голову:

– А-а-а, Сабина! Ну да, кто же еще-то? Она опасна. Слишком много всего повидала. Якшалась непонятно с кем.

И вдруг он повторил то, что Оливия слышала от него после бала:

– Зря она сюда вернулась.

В их странный бессвязный разговор ворвались звуки музыки из далекой гостиной. Глуховатый свекор поначалу их не услышал, но потом выпрямился в кресле, напрягая слух, и спросил Оливию:

– Это молодой друг Сибиллы?

– Да.

– Хороший мальчик, не так ли?

– Очень хороший.

Старик помолчал.

– А что он там играет?

Оливия не смогла сдержать улыбку:

– Песенку «Я вновь влюблен, грядет весна». Жан привез ее из Парижа. Ее написал его приятель… но имена и названия потеряли всякое значение в наше время. Да и в слова никто особо не вслушивается.

Мистер Пентланд невольно усмехнулся:

– Странные нынче названия у песен.

Пожалуй, сейчас Оливия могла бы выскользнуть из комнаты, тихонько уйти. Она встала со стула и даже успела сделать шаг к двери, но Джон Пентланд поднял ладонь в привычном жесте, и невестка почувствовала себя ребенком и подчинилась.

– Я не все тебе сказал, Оливия… Есть еще кое-что, и оно поможет тебе все правильно понять. Кто-то должен узнать это. Кто-то… – Он внезапно осекся, однако же нашел в себе силы продолжить. На костистом лбу выступили вены. – Главным образом это касается ее, – проговорил он и обреченно махнул рукой в сторону северного крыла. – Она не всегда была такой. Мне надо объяснить… Видишь ли, мы поженились совсем юными. Брак устроил мой отец. Мне было двадцать, ей восемнадцать. Отец всегда знал ее семью. Мы состояли в родстве; Сабина, кстати, тоже им родня. Наши отцы учились вместе в школе, состояли в одном и том же клубе, к ней, как к единственному ребенку, должно было перейти немалое семейное состояние. Сама понимаешь, так в наших кругах повелось издавна… Главное, все распланировать заранее, только это важно. Что до меня, то женщин у меня до нее не было, я ни в кого не влюблялся. Был очень молод. Полагаю, они считали меня превосходной партией, словно бы нашу свадьбу предрекли сами суровые и преуспевающие Небеса. Она слыла красавицей… и даже сейчас ее красота полностью не увяла. Милое невинное создание. – Он закашлялся и через силу продолжил: – Но вот умом… умом она напоминала маленького ребенка. Ничего не знала… этакая цветущая невинность, – добавил он с неожиданной свирепостью.

Тут силы покинули его и он замолчал, глядя на море в окне. Старик, как показалось Оливии, мысленно унесся в прошлое, когда бедная сумасшедшая была совсем девочкой и, наверное, не на шутку перепугалась его напористого ухаживания. Стало настолько тихо, что Оливия услышала едва различимый рокот далекого прибоя… затем опять заиграл Жан. Теперь звучал иной мотив… не «Я вновь влюблен», а «Девушка с укулеле».

– Да когда же прекратится эта проклятая музыка?! – воскликнул Джон Пентланд.

– Я пойду попрошу… – начала Оливия, поднимаясь с места.

– Не надо… не уходи. Нельзя… не сейчас. – Он разволновался, смутился чуть не до ужаса, возможно чувствуя, что именно сегодня обязан поведать то, что так долго собирался кому-то рассказать. – Не уходи… пока я не закончу, Оливия. Я должен закончить… Я хочу, чтобы ты знала причину того, что происходило здесь, в библиотеке, вчера и позавчера… Мне нет прощения, но я все-таки попытаюсь кое-что прояснить…

Он встал, открыл один из книжных шкафов и достал бутылку виски. Посмотрев на невестку, старик сказал:

– Не волнуйся, Оливия, я не собираюсь делать это опять. Просто приступ слабости. Это больше не повторится… То, что было вчера… никогда не повторится. Даю тебе слово.

Он налил себе полный стакан, сел на прежнее место и, медленно потягивая виски, продолжил:

– Итак, мы поженились: я полагал, что влюблен в нее, ведь я ничего не понимал в таких вещах… совсем ничего. Но это не было настоящей любовью… Оливия, я намерен сказать тебе правду… всю правду… Это не было настоящей любовью. Просто она оказалась первой женщиной, которую я… познал как сильный и здоровый мужчина.

Он говорил все медленнее и медленнее, будто каждое слово давалось ему с невероятным трудом.

– Она тоже ничего не понимала… совсем ничего. Была такой, какой, по общим представлениям, обязана быть девушка. – И опять в его голосе послышалась горечь. – После первой брачной ночи она изменилась… очень изменилась, Оливия. Догадываешься, что это значит? Наш медовый месяц закончился ее помешательством. Ее воспитывали так, что сами мысли о подобном внушали священный ужас, к тому же в ее роду имелись безумцы. Она очень изменилась, – меланхолично повторил он, – а когда родился Энсон, окончательно повредилась рассудком. Не хотела ни видеть меня, ни говорить со мной. Вообразила, что я навлек на нее вечный позор… ее больше нельзя было оставлять одну, без присмотра. Она так никогда и не вернулась к людям…

Теперь старик говорил хриплым шепотом. Он опустошил стакан виски, отчаянно пытаясь выбраться из панциря, скрывающего его от мира, от Оливии, которую он почитал и лелеял, даже от миссис Соумс, которую он любил. В гостиной все еще звучала музыка, но теперь ее сопровождал грубоватый и громкий голос Терезы, распевающей «Я вновь влюблен, грядет весна…» Терезе, мрачной, циничной, неуязвимой Терезе, были известны секреты всего живого – от лягушек до мужчин.

– Но здесь история не заканчивается, – очень тихо продолжил Джон Пентланд. – Ибо потом, встретив миссис Соумс, я узнал, что такое влюбиться по-настоящему… Однако было уже слишком поздно, – грустно пробормотал он, словно глядя на трагедию издалека, как человек, не имеющий отношения к произошедшему. – После того, что я сотворил с ней, я запретил себе влюбляться. Я не мог бросить жену. Не мог. Такого не должно было случиться. – Он распрямил свое старое непослушное тело. – Оливия, я рассказываю тебе все это, потому что хочу, чтобы ты поняла, отчего я иногда… – Он замешкался и резко закончил: – Отчего я становлюсь скотиной, какой был вчера. Порой только это и помогало мне выжить… Это никому не вредит. Мало кто об этом вообще знает… я всегда осторожен. Никогда не устраиваю из этого спектакля.

Белая рука Оливии тихонько скользнула по полированной поверхности стола и коснулась смуглых костлявых пальцев, застывших без движения, словно коршун, присевший отдохнуть. Женщина не произнесла ни слова, но этот простой жест оказался красноречивее любых уверений. Второй раз в жизни горящие глаза Джона Пентланда наполнились слезами. Он плакал лишь однажды… в ночь, когда умер внук. Но нынешние слезы не были слезами жалости к себе: Оливия знала, что этот суровый, уставший старик не умеет себя жалеть; сейчас он оплакивал трагедию, невольным участником которой ему довелось стать.

– Милая моя Оливия, я хотел, чтобы ты все узнала… Я никогда не изменял ей, ни разу за все годы, прошедшие после нашей брачной ночи… Я убежден, что никто в мире этому не поверит, но мне нужно, чтобы это знала ты… Ведь я люблю только вас с миссис Соумс, а она давно все знает.

Оливия поняла, что время откровений прошло, однако не сделала попытки уйти: он хотел побыть с ней подольше, сидеть рядом в тишине, чувствовать ее руку. Он принадлежит к той же породе, что и Майкл, подумала она, – это мужчины, которым необходима женщина рядом.

После долгой паузы старик вдруг спросил:

– Этот мальчик у Сибиллы, кто он такой? Что из себя представляет?

– Сабина хорошо его знает.

– Этого-то я и опасаюсь… Он из ее мира, а я не уверен, что это так уж хорошо. В мире Сабины не важно, кто ты и откуда, если ты умен и весел.

– Я присматривалась к нему… Мы разговаривали. По-моему, он как раз такой, о каком может мечтать девушка… Я имею в виду, такая девушка, как наша Сибилла… Глупышки не для него… Глупой жене придется с ним плохо. А вообще, что мы тут можем поделать? Кажется, она сама все за нас решила.

– Он просил ее выйти за него? Говорил с тобой об этом?

– Я не знаю, делал ли он ей предложение. Со мной он, во всяком случае, это не обсуждал. Молодые люди сейчас редко задумываются об условностях.

– Энсону это не понравится. Ох, чую, быть беде… да еще и Кэсси его поддержит.

– Да уж… Но если Сибилла так хочет, то пускай. Я пробовала намекнуть ей, как следует поступать в подобных случаях… – Оливия слегка повела своей белой рукой. – Чтобы никто не смог им помешать.

Старик глубоко задумался и наконец, не поднимая глаз и словно бы разговаривая сам с собой, сказал:

– В нашем роду тайным браком сочетались лишь однажды… Это были Джаред и Савина Пентланд.

– Но счастья это им не принесло… почти не принесло, – сказала Оливия и тут же осознала, что чуть не выдала себя. Пара неосторожных слов, и она бы попалась. А ведь Оливия не хотела обременять свекра еще и историей о тех письмах.

Старик пристально взглянул на нее:

– Но этого никто не знает… Нам лишь известно, что она утонула.

Оливия прекрасно поняла, почему он упомянул тайную свадьбу Савины, вот только сделал он это, вновь облачившись в свой жуткий панцирь и став прежним загадочным и ненастоящим Джоном Пентландом, всегда предпочитающим говорить обиняками.

Музыка в гостиной смолкла, и тишину теперь нарушал лишь далекий, вечный плеск волн, разбивающихся о красные скалы, да эхо шагов в северном крыле.

– Значит, она все-таки не влюбилась в О'Хару? – вдруг спросил свекор. – Зря мы с тобой волновались?

– Сибилла ни минуты не думала о нем в этом смысле… Она считает его стариком… Не надо забывать, насколько она юна.

– А человек-то он неплохой, – заметил Джон Пентланд. – Мне он по душе, да и Хиггинс считает его отличным парнем. Я склонен доверять Хиггинсу. У него на людей чуйка… совсем как на погоду. – Он ненадолго замолчал. – И все же следует быть с ним поосторожнее. Ирландец умен и хитер… за такими джентльменами глаз да глаз. Они обычно лишь о себе думают.

– Возможно, – прошептала Оливия. – Возможно…

В большом зале заскрипели часы, готовясь пробить одиннадцать. Вечер, окутанный дымкой тайн, незаметно закончился. Наконец-то в Пентланд-Хаусе прозвучала правда, мрачная, жестокая, беспримесная правда… которая потрясла так долго жаждавшую ее Оливию.

Джон Пентланд медленно поднялся на ноги: за лето его тело стало непослушным и начало терять подвижность.

– Оливия, уже одиннадцать. Иди-ка лучше спать, тебе нужен отдых.